Однажды Трубадур

 – Скажешь тоже! Да всему замку известно, что Тибор к старшему конюшему чуть не каждую ночь бегает! Ну ничего, побежит к одному, а достанется другому.

Закончить похвальбу Бернару не пришлось, потому как Гильем совершенно неожиданно набросился на него с кулаками. Свеча, прихлопнутая отброшенным одеялом, погасла. Один за другим просыпались «козлята» Омела, разбуженные кто пинком, кто тычком, кто криком. В полной темноте разглядеть что-либо было совершенно немыслимо; то и дело раздавались недоумевающие голоса или вопли боли – если на лежащего наступали или он случайно оказывался на пути дерущихся.

– Что такое… ох!!!

– Воры!!!

– Да какие воры, что тут красть? Тебя, что ли, бестолочь?!

– Сам ты бестолочь… эй, вы что, сбесились?

– Да выкиньте их на улицу!

– Ай!.. меня-то за что?!

– Ах ты праведник лопоухий!…

– Пожар! Горим!

– Силы небесные, что тут происходит?! – Со свечой в руке в комнату заглянул мэтр Арно.

Скупой свет выхватил из мрака замечательную картину – заспанные, лохматые школяры, жмущиеся к стенам или шарящие руками в поисках нарушителей покоя, и двое сцепившихся друзей.

Они катались по полу, не обращая внимания на появление наставника, стараясь нанести друг другу по возможности больший урон. Мэтр Арно, не тратя понапрасну слов, прошел прямо к пыхтящему и сквернословящему клубку, взял друзей за шкирку и потащил вон из комнаты. Выставив их за дверь, он приказал:

– А ну-ка, уймитесь! Вояки… До утра простоите у меня под окном, а чуть свет – на исповедь к отцу Тома! Уж он вам покажет.

Через полчаса в доме все спали, кроме выставленных в отрезвляющую прохладу ночи и мэтра Арно, прислушивающегося к их шепоту.

– Да ты чего так взъелся, брат?! – Бернар уже отошел от упоения дракой, и голос его полнился обидой и удивлением.

– А то! Тебе что, девок мало? Ползамка уж осчастливил! И как только успеваешь! – Гильем не утешал и не извинялся, он совершенно искренне негодовал.

– А так и успеваю! – буркнул Бернар. – Тебе-то что! Завидно, что ли?..

– Так зачем брать подлостью, если то же самое тебе отдадут с радостью?!

– То же самое, понимал бы чего! – И Бернар ухмыльнулся.

И тут же, прикоснувшись к кровоточащей губе, зашипел: – Как я петь теперь буду?

– Мой друг не мог измыслить такую мерзость. – Гильем шмыгнул разбитым носом.

– Ох, ну давай, умори меня проповедью! – Но в голосе Бернара уже явственно послышалось раскаяние, – грешен, каюсь! Mea culpa, mea maxima culpa! – И он ударил себя кулаком в грудь.