Моя панацея

Не в силах больше изображать покой и безмятежность, мягко стекаю с кровати, чтобы не разбудить ребёнка. Так, на цыпочках, выхожу из комнаты, бесшумно прикрываю за собой дверь. Пойду, хотя бы посуду помою, что ли.

Вниз по лестнице, в тишине большого дома, оказываюсь снова в кухне. Убираю тарелки в мойку, стираю крошки со стола, складываю остатки продуктов и кастрюльку с кашей в холодильник. Пусть среди множества техники здесь есть и посудомоечная машина, но мне необходим ручной труд. Тщательно, пятняшко за пятнышком, вымываю тарелку Ярика, стакан, из которого он пил, разделочную доску.

Вытираю насухо, методично складываю в ящики. Тяну время, отвлекаюсь от плохих мыслей.

Тревога не отступает, а в высокие французские окна вливается всё больше света. Уже утро, и солнце совсем высоко. И когда я всё-таки решаюсь заправить модную и жутко навороченную кофеварку свежемолотыми зёрнами, за спиной слышатся шаги.

Тяжёлые, они всё ближе, а у меня сердце ухает в пятки. Максим. Мне не нужно поворачиваться, не нужно спрашивать, кто это, чтобы понять – это он.

Его аромат я узнаю из миллиона других.

Каждый мельчайший волосок становится дыбом, когда ощущаю Максима совсем близко. Меня накрывает его тенью, обволакивает запахом, сбивает с ног энергетикой. Я снова ощущаю себя запутавшейся в его паутине бабочкой – бледной молью, слабой и беззащитной.

– Инга, – выдыхает мне в шею, рождает этим нехитрым действием миллиарды мурашек.

Его руки по обе стороны от меня, упираются в кухонный остров, а я крепче сжимаю в руках пакет с кофе.

Острый краешек металлизированной фольги впивается в ладонь, но это позволяет мне собраться с мыслями. Благодатна боль. Спасительная.

– Максим, – зачем-то говорю, хотя вообще не о том хотела сказать.

– Ты варила Ярику кашу? Я слышу её запах.

– Да, гречневую с молоком.

– Он её любит, – низкий голос совсем близко, рядом с ухом. Рокочет, обволакивает, вливается в вены.

Мне бы оттолкнуть Максима, но не получается. Он меня подавляет. Или просто хочется так думать? Оправдать себя этим?

Нахожу всё-таки в себе силы и оборачиваюсь лицом к Максиму.

Поднимаю взгляд, встречаюсь с тёмными уставшими глазами. Под ними тени, а на щеках налёт щетины.

– Павлик, он… как он? Ты его видел? Он… живой?

Максим закрывает глаза и издаёт странный горловой звук. То ли рычит, то ли стонет – не разобрать. А после обхватывает моё лицо ладонью, всем телом толкается в мою сторону, пригвождает поясницей к кухонному острову.

Он злой.