Имена. Часть первая

– С каких это пор, оно стало наше дело, вязать чужих мужиков?!

– Да, как, же так? Я что ли, по-вашему, должна, что ли?

– Вы жена, вы его и вяжите. А мне он кто? Он мне угадился четыре раза.

– Мария, вы, вы не последовательны в словах! Вы только, что сами говорили, что на своих руках снесёте его к Ленину…

– Так, тож когда он преставится, тогда и снесу…

– А он, что, по-вашему, разве не преставился?

– Когда?

– Что когда?

– Да, не дурите мине, Эвочка, голову! Вот, до чего же вы любите голову людЯм задурять.

– Вот, я-то очень хорошо знаю, чего я хочу. А вы, Мария, или как вас там называют, информируете меня наконец-то о кончине моего мужа?

– Это, которого?

– Я говорю о последнем.

– Почём мне знать про всех ваших последних добровольно помёрших супругов? Я – Звездина! А не кака та не понять кака сплетница.

Ева начала злиться.

– Я говорю, о последнем. О пос-лед-нем, – сквозь зубы прошипела Ева.

Закончив «трапезьдничить» (еще одно из слов Колготкинского лексикона), она поднялась со своего места и двинулась в прихожую, чтобы найти там крепкую веревку.

Звездина – Мария двинулась за ней, чтобы охранять хозяйское имущество. Мария – Звездина так ничего и не желала понимать. Но сильно желала немного поиздеваться над безутешной Колготкиной.

– Ой, ли, люли! Люли-люли, нате вам ваши пилюли. Да, кто про вас знат, кто у вас тут будет последний? При вашей – то ужасной разборчивости, – зудела, не унимаясь домработница.

Колготкина постаралась взять себя в руки и продолжить одновременно и поиски веревок и выяснение всех обстоятельств.

– Хватит юродствовать, дорогая. Конечно, же, я говорю про моего любимого Эроса.

– Да, говорите вы про него скока хочете, а вот кто мне посуду мыть будет? С вашими разговорами бы только бездельничать…

Звездина гордо развернулась и не менее гордо снесла свое грузное тело на кухню, мыть посуду.

Якобы вдова академика осталась в прихожей одна. Нервничая, она трясущимися руками, начала быстро шарить по полочкам и ящичкам в поисках прочных веревок для связывания своего любимого. Она добралась до самого нижнего ящичка, и, согнувшись в три, нет, в четыре погибели, усердно рылась там, как вдруг над её ухом возник «огнедышащий тройным перегаром» безвинно усопший – живой и невредимый Эрос и чмокнул её в ушко побагровевшими губищами.