Написать президента

И поделом мне, ведь я бездарность, ничего не значащий ноль в этом жутком мире громадных безжалостных чисел…

– Хорошо, братан! – Поток молчаливого самобичевания прервал Петька, хлопнувший меня по плечу с такой силой, что внутри недовольно закряхтели и «тварь дрожащая», и «право имею», и все остальные мозговые паразиты, без которых творческий человек не может считаться полноценным.

– Ты же это, восходящий звездун отечественных словес, или как там тебя величают, – продолжил он. – А это что значит, в натуре?

– Что? – тупо спросил я.

– Что не годится тебе слюни распускать! – Последовал еще один оживляющий удар по плечу, которое болезненно заныло. – Точно любишь? Тогда действуй! Чего ты тут расселся? Пойдем за цветами.

Я захлопал глазами, точно ошалелый голубок – крыльями.

Точно, и как же я сам не догадался, всему виной проклятое похмелье и незваные гости из прямой кишки госбезопасности!

– Пошли! – Я решительно соскочил с табурета.

***

В «Крокодила» мы вернулись через полчаса, вооруженные букетом, которым можно было оглушить тираннозавра.

– Как раз вовремя, братан. – Петька хмыкнул. – Успеем еще по пиву вмазать.

Я покачал головой:

– Нет, я, пожалуй, не буду.

Не время сейчас пить пиво. Надо показать, что я думаю только о ней!

Я двинулся к сцене, аккуратно раздвигая толпу и не сводя взгляда с хрупкой девушки у микрофона.

А Маша читала стихи, так, как умела только она, без надрыва и переигрывания, спокойно и вроде бы даже равнодушно. Но при этом в словах, рифмах, их сочетаниях, переходах звуков крылось куда больше страсти, эмоций, чем в кривлянии любого поэтического пугала из кружка эксгибиционистов. Она встряхивала челкой, смотрела куда-то поверх голов, но я знал, что она замечает всё, каждое движение, слышит каждый возглас и даже покашливание в задних рядах.

Один раз, когда мы лежали в постели после особенно искреннего секса, она мне это рассказала – что на выступлениях зрение у нее становится лучше, слух обостряется, зато мыслей почти не остается, и она впадает в то состояние, которое японцы называют «сатори».

Так что она точно видела и меня, и букет-мастодонт в моих руках, а может, даже чувствовала аромат огромных алых роз.