С миссией в ад

Но он действовал строго по совету Джузеппе. Он ни на шаг не отставал от Паскуале. Куда тот – туда и он.

– Что это Ноланец уставился на горбуна? – с тревогой в голосе спросил Бильдунг дознавателя.

Джузеппе пожал плечами.

– Да еще что-то суетится, – продолжая наблюдать за канцелярщиком, беспокоится Жгучий брюнет. – И под одеждой что-то прячет. Мне это не нравится, Джузеппе.

И тут вспыхнула дровяная пирамида. Вспыхнула сразу вся. И повалил черный дым. И ветер, подхватив едва видимое, но сильное пламя и вместе с чадом завертел и закружил по всей площади.

– Что такое? – растерянно пробормотал Бильдунг. – Почему гарь и дым?

– Бочонок с горючим вез сюда горбун, – как бы невзначай обронил Джузеппе.

– Что?..Значит это он! – уверенно прошипел Жгучий брюнет.

– Успокойся, Карл. Я пойду к нему. Если что – пришибу.

Бильдунг кивнул.

Копоть прямо-таки выедала глаза. Но Тополино упрямо и настырно шел за горбуном.

Паскуале, очевидно, уже не в силах был терпеть едучего дыма и не стал дожидаться, когда подадут команду бросать в огонь книги Ноланца. Выхватив из-за пазухи знакомую Доменико кипу бумаг, перехваченных розовой лентой, он зашвырнул ее в костер. И в этот самый момент Джузеппе свалил горбуна с ног, а появив-шиеся неведомо откуда монахи тоже набросились на заверещавшего канцелярщика.

Тополино кинул взгляд на брошенные в огонь бумаги. Растрепанные, они вспыхнули, как порох. И нотарию было уже наплевать на все и вся. Закрывая ладо-нью лицо, он ринулся в костер и выхватил занявшиеся огнем таинственные записи Ноланца. Обжигаясь, он голыми руками тушил их у себя на груди…

Мимо волокли побитого Паскуале.

– Уходи! – прошипел ему в ухо Кордини.

Тополино кивнул. Окинув в последний раз объятую пламенем и черной гарью пирамиду, он вдруг поймал на себе улыбающиеся глаза Джордано Бруно.

Потом они остекленели. И их жадно лизнул язык рыжего пламени. Но нотарий этого уже не видел.

Прижав к груди руки, он бежал по улицам города одновременно и плача – от ожогов, и смеясь – удаче. Удаче, цена которой была жизнь. Потом он остановился. Кругом – ни души. Тополино с облегчением перевел дух. Глубоко вздохнул и… от гадливости сморщился.