С миссией в ад

И прощай… Тетушке Альфонсине и Антонии передай, что я их любил и люблю больше жизни… Поверь, братишка, я ни в чем не виноват.

– Даже если бы ты был виноват тысячу раз, я все равно на твоей стороне… Но я ничего не могу поделать… Не могу спасти… Прости…

– Ты – рядом, и это главное.

– Слушай, Джорди. Слушай внимательно… Антония передала флакончик с каким-то средством… Его ничего не стоит раздавить. Сразу лишишься чувств… Сделаешь это на костре… Сейчас придет Жгучий брюнет. При нем я буду зажимать тебе язык. Когда надавлю на плечо начинай мычать, таращить глаза и рваться из пут… Тогда я его зажму несильно.

Под язык положу «подарок» Антонии. Уже по пути язык выскользнет из-под замка. Когда подожгут раздави флакон… Запомни: когда подожгут…

– Раньше не стану, а позже буду вынужден, – отшутился он.

– Кажется, идет, – прислушиваясь к звукам в коридоре, прошептал Кордини.

Поспешно чмокнув брата в щеку, Бруно сел на стул, к которому, вместо спинки, приделали в форме креста две доски: к вертикальной ремнями и зажимами прикреплялась голова, а к поперечной – привязывались руки.

– Кордини! – вбежав в камеру, позвал Бильдунг. – На минутку выйди. Ты мне нужен.

Прикрыв за собой плотно дверь, он спросил:

– Ничего подозрительного не заметил?

– Нет, Карл. А ты?

– Люди ведут себя не совсем обычно. Все прут сюда, к тюрьме.

– Кто-то подстрекает, – подлил масла в огонек Джузеппе.

– Подзуживают… Подзуживают… Хотят под шумок, – соглашается аббат. – Но я пригнал еще триста монахов. Расставил их в самых уязвимых местах.

На улицах и крышах… Пусть попробуют…

Потом Бильдунг засуетился.

– Прокуратор с судьей, – глядя за спину дознавателя, вполголоса сообщил он и тихо добавил:

– О наших подозрениях – ни слова.

– Бильдунг! – крикнул Вазари. – Надо поторапливаться. Через полчаса в храме Святого Петра начнется божественная литургия.

– Знаю, Ваше преосвященство. У нас все готово, – отзывается Жгучий брюнет, распахивая перед ними дверь в свинцовую камеру.

11.

Беллармино кивнул.

Жгучий брюнет махнул рукой. Рим ударил в колокола. Промерзшие на Кампо ди Фьоре хористы запели ликующую молитву. И с четырех сторон четыре монаха-доминиканца с зажженными факелами прошествовали к пирамиде сложенных дров, внутри которой стоял привязанный к столбу Джордано Бруно.

Джордано был спокоен. Не дергался. Не плакал. И глаза его не бегали в страхе. Они неотрывно смотрели на нотария, словно просили: «Не подведи, мальчик».

Тополино это видел.