Костюм Арлекина

Через минуту он вернулся, держа в руке исписанный лист бумаги.

– Тут у меня два эпиграфа к этой главе. Они создадут определенный настрой и, возможно, кое-что вам подскажут.

– Почему их два?

– История такова, что одного недостаточно. Во всяком случае, я такого подобрать не сумел.

«Здесь, – начал читать Сафронов, догадываясь, что речь идет о какой-то английской книжной лавке, – еще продаются по шесть пенсов за штуку “Золотой сонник” и “Норвудский прорицатель” с изображенной на обложке молодой женщиной, возлежащей на диване в столь неудобной позе, что становится понятно, почему ей одновременно снятся пожар, кораблекрушение, землетрясение, скелет, церковные врата, молния, похороны и молодой человек в ярко-синем сюртуке и панталонах канареечного цвета».

Ниже указывался автор, из которого это было почерпнуто: Чарльз Диккенс.

Второй эпиграф был гораздо короче и уместился всего в одну строку:

«Пришел посол нем, принес грамоту неписану».

– Что это? Откуда? – спросил Сафронов, не обнаружив указания на источник.

– Древняя русская загадка, автор неизвестен.

– А разгадка?

– Имеется в виду голубь, принесший Ною в ковчег оливковую, кажется, веточку в клюве.

– Полагаете, этого мне хватит, чтобы самому всё понять?

– Не знаю. Зависит от вашей проницательности.

– Ладно, – решил Сафронов, – рассказывайте. Начнем с этого князя.

Из стоявшего на столе стакана с карандашами он, манкируя советом Ивана Дмитриевича, вытянул граненый, очинённый как для смертоубийства, и торжественно раскрыл одну из привезенных с собой толстых тетрадей в зеленой дерматиновой обложке.

В доме с верандой и яблоневым садом Сафронов прожил до середины сентября, потом, вернувшись в Петербург, где то и дело приходилось отвлекаться на газетную поденщину, еще несколько месяцев обрабатывал свои записи. Лишь следующей весной книга вышла в свет под названием «Сорок лет среди убийц и грабителей», но сам Иван Дмитриевич так и не успел подержать ее в руках.

При жизни Иван Дмитриевич был фигурой загадочной: никому из газетных репортеров ни разу не удалось взять у него интервью. Свое дело он предпочитал делать молча.