Максим

– Из столицы?

– Да ты, мальчик, еще туго соображаешь. Героя-то только в столице вручают. Чем ты вообще здесь занимался? Ничего не знаешь. Или профессор тебя так оградил? Возьми газеты, которые ты просил. Я купила разные, там и пишут по-разному, но в главном – одинаково.

Продолжая тараторить, Светлана положила ему на тумбочку ворох газет, автоматически что-то поправила, что-то убрала, открыла форточку, раздвинула шторы и кинулась к выходу за завтраком.

– Ну, теперь ваша палата на самообслуживании.

И есть можете ходить самостоятельно. Побегу. Там в другую палату новых тяжелых привезли. Потом забегу.

Максим опять остался один и, потихоньку облизывая ложку с ненавистной манной кашей, взялся за газеты. Когда, наконец, врачи отпустили его соседа, юноша уже прочитал репортажи о подвиге отца. Он не соврал профессору – в памяти отчетливо всплыла картина авиакатастрофы. И воспринимал он это довольно спокойно.

«Неужели из-за этого? – недоумевал он. – Ну если бы отцовский самолет рухнул, если бы уже в штопор ввалился.

И то есть возможность катапультироваться. Вот когда надежды не осталось… Но такого не было. Судя по этим очеркам, батька не штопорил. Даже не пикировал. Неужели я такой хлюпик? А если бы на его месте был я?» И ему вдруг стало стыдно.

– Может, уколы уже не потребуются, – перебил его грустные размышления вернувшийся Хома. – Врач сказал. А ты как думаешь? – он испытующе взглянул на соседа.

– Надо всегда надеяться на лучшее, – нейтрально ответил Максим.

– Ладно, – вздохнул выздоравливающий. – Слышь, а не пойти ли нам во двор, воздухом подышать?

– Пошли!

– Постой, – одернул его порыв Хома. – Тебе сначала к профессору. Он ждет. Тебя проводить?

– Еще чего? – возмутился Максим и вышел в длинный прохладный коридор.

Сегодня здесь было оживленнее. Передвигались с процедур и на процедуры разной степени транспортабельности больные, сновали медсестры, везли на каталках неподвижные тела.

Операционный день? Или срочные операции? Одну из каталок вывозили из реанимации, и Максим мельком увидел там действительно сидевшую Анюту, которая беседовала с отцом.

Точнее, что-то оживленно рассказывал офицер, а девушка улыбалась.

В кабинете профессора юноша пробыл довольно долго. Василия Ивановича мучил окончательный диагноз. Он боялся ошибиться. И это на тридцатом году работы! А что прикажете делать? Выставляешь диагноз: «Безнадежна», а больная резко выздоравливает.