Сказание о распрях 2

Одни считали написанное в ней сказками (а то и откровенной чушью), другие относились к ней с трепетом и благоговением. Хризольда же принадлежала к третьим, которые считали и полагали, что особого вреда та книга не принесёт. Испокон веков у некоторых нордов в роду, в привычке чтение подобной книги, а Хризольду все эти строки успокаивали. Глава за главой, от корки до корки – и по новой. Написанное же там есть истина и путь.

Яккоб, осторожничая, прокрался в покои Вильхельма и стал исподтишка наблюдать. Как же он был зол, когда увидел, что его брат примеряет иной наряд – не тот, не тот, который мгновениями ранее приобрёл Яккоб.

И было четыре часа дня, а в пять часов вечера назначена была церемония венчания. И времени у Яккоба оставалось всё меньше – времени, дабы свершить задуманное.

Сидит Вильхельм пред зеркальцем, и видит в нём себя. И вскоре видит там себя вновь, но отражение это – дьявольщина какая-то! В кресле – один, но в зеркале – двое! Двое его.

– Не оборачивайся. – Предупредили его.

Горе-жених послушно последовал приказу.

– Знаешь ли, кто я? – Вопрошал бастард, с ненавистью глядя на затылок своего заклятого врага.

– Голос твой знаком, о безумец. – Выдавил из себя человек, который должен сегодня стать мужем Хризольды. – Кто же ты, и чего желаешь?

Вначале вместо ответа раздался смех, сменившийся, однако, подобием всхлипываний.

– Талеров, гульденов и прочих монет; власти, положения и счастья. – Проговорил некто. – Всего того, что есть у тебя, и никогда не было у меня.

– Забирай. – Спокойно сказал Вильхельм. – Мне не жалко.

– Не жалко??? – Рявкнул Яккоб и дал ему подзатыльник. – Ты столь щедр? Иль столь не отёсан и туп, чтобы расстаться со своим добром, вручив его первому встречному?

– Ничего не понимаю. – Бормотал жених. – Словно дурной сон.

– А вот мой дурной сон есть явь. – С содроганием произнёс Яккоб.

Наступило неловкое молчание, пусть и не мучительно длительное.

– Всё тебе, всё тебе. – С явной обидой в голосе твердил сквозь зубы бастард, которого буквально выворачивало от ярости и гнева. – Сахар – на, мыло – на, брызгальце – на; раскрасавица невеста… Чем же хуже я?

Злость сменилась на тревогу, отчаяние, дрожь и боль.

– Кто же ты? – Только и спросил Вильхельм.

Тогда второй блондин, отражающийся в зеркале, опрокинул на себя накидку.