Земля – павильон ожиданий

Но что мог ценить тот, кто предпочел ей такую, как Лора? Или как та безвкусица сегодня в ресторане, с глупыми глазами – пуговицами, застылыми и кукольными, не имеющими в себе ни глубины, ни души?

– Сядь, – потребовала мама Карин, и первая села на диван, оставшийся стоять в том самом углу. Эта женщина была консервативна всегда. Правда, сам диван был новый, но всё также розово-палевый с розетками вышитых цветов, и тоже под глубокую старину. Волосы мамы Карин был распущены и завязаны сзади лентой, как у девушки, а просторное платье открывало её руки, полные и гладкие.

И вся она была домашняя, но величественная, с гордой осанкой, на старую не похожая, а сколько ей было лет, Ксения никогда не знала. Как должна она нравиться определённому типу мужчин, думала Ксения, зная, что к тому самому типу принадлежал и её отец Артём Воронов. Ксения села, задвинувшись в самый конец углового обширного дивана.

– Хорошо у вас. По-прежнему.

– У меня нет Рудольфа, если ты к нему. Но разве ты его видела уже? Где? Он же на острове, в том секретном «Сапфире».

Нет? Интересно, что там с ними делают?

– Там? Собирают по частям то, что остаётся от человека после путешествий за «горизонт событий». Но он вышел. Я видела его вечером в ресторане на спуске у горнолыжной трассы. Я с мужем там ужинала.

– Замужем? – спросила мама Карин, глядя спокойно, даже с приязнью, – он был один? Видел тебя?

– Нет. Он был с одной странной и очень молодой особой.

– Что же пришла? Если у тебя муж, а у него особа?

– Не знаю, – честно призналась Ксения.

 – Жизнь прошла. Чего уж теперь?

– У кого прошла? У тебя? Ты шутишь? У меня и то расцвет, а у тебя самое её начало. Есть дети?

– Нет.

– Почему?

– Не люблю никого. Не хочу детей без любви.

– Но муж?

– Что муж? Сегодня есть, а завтра – захочу, и нет его.

– До сих пор любишь Рудольфа? Ты однолюб?

– Я ждала, я… – Ксения отвернула лицо в угол, в затейливо отшлифованный камень стены.

– Думаешь, что всё вернешь? То, что так глупо сама же и разрушила.

– Кто? Я? Да он же первый женился! Вы забыли? Он же мучил меня, издевался, вы думаете, что я была инициатором всех тех безумств? Я только не могла себя оторвать от него.

– Мало я его била.

– Вот именно. Если бы не ваша материнская жестокость, он был бы другим. Был бы добрее, а он? Всех давил, унижал. Он боялся подчиниться женщине, боялся, как он говорил, что баба будет над ним торжествовать, как было в его детстве.

– Дурочка ты. Он был невозможный хулиган.