Флорентийская блудница

И ни на что иное… На истинный праздник плоти он просто не способен. Он не способен сделать так, чтобы ты кричала от страсти и кончала под ним, словно дикая кошка. Молчишь? Я знаю, что это так.

– Но он любит меня, – со слезами в голосе протестовала она, мотая головой.

– Угу, а ты до сих пор любишь меня.

– Да, люблю! И ты знаешь это…

– А меня? Меня ты тоже любишь? – раздался голос Виктора, недалеко от кровати.

Глафира вытаращила глаза и увидела, что к ним с Владимиром присоединился Виктор.

Как и Владимир, он тоже был в маске.

Глаша дернулась всем телом, в попытке, освободиться из рук Владимира.

– Хватит! Прекратите все ваши игры… Я не хочу! Я так не буду.

– Будешь и хочешь… – спокойно произнес Владимир. – В прежней жизни ты любила l'amour ? trois[3 - l'amour ? trois (франц.) – любовь (секс) на троих.]. Разве нет? Ты и в борделе иногда занималась этим. Подставляла свои прелести сразу двум умелым кобелям.

Глафира соскочила с кровати. Глаза ее сверкали от слез, подбородок дрожал.

Разлохмаченные волосы неровными локонами спускались на высокие белоснежные груди.

– Я ухожу, – гневно объявила она. – Сделайте так, чтобы я проснулась. А если я не сплю, то освободите меня от этого кошмара наяву.

– Успеешь еще вернуться к своему храброму майору, – фыркнул Владимир. – Бьюсь об заклад, что на поле брани он наверняка бывал куда более решителен, нежели в вашей с ним спальне.

И оба мужчины негромко рассмеялись.

* * *

В фамильном особняке Мельниковых, в спальне Глафиры, тоже горело множество свечей.

Глаша крепко спала. Прислуга на время оставила её в покое. Внезапно крепкий сон нашей героини стал тревожным. Она принялась что-то бормотать, всхлипывать и стонать. Зрачки, прикрытые длинными ресницами, быстро двигались во сне. Казалось, что женщине грезится нечто ужасное. Какой-то кошмар.

– Как же здесь натоплено, – раздался голос Виктора из темного угла спальни. – Не мудрено от такой духоты увидеть и чёрта в лесу, – он хмыкнул.

Демон встал из плюшевого кресла и подошел к кровати Глафиры. Он долгим взглядом всматривался в ее бледные черты, искаженные страданиями. Смотрел и хмурился.

– Боже, какая же вам снится пошлость, дорогая моя Глафира Сергеевна, – удрученно произнес он. – Это ведь не мой сон, и не сон Владимира. Это, моя дорогая, именно – ВАШ сон. Это-то как раз и печально.

Он вновь вздохнул и отлетел к окну.