Зеркало Анхелики

Было видно, что подметали недавно, не утром, а вечером, после жары, на земле остались дугообразные дорожки от взмахов метлы: начали от забора, дошли до конца дома, встали на новую полосу и – по встречной – снова до забора. Всего пять широких полос. В конце каждой бугорок, как сор на совок сметали.

Ромка пришел как всегда тихий, незаметный, еще более худой и осунувшийся. Катька робела смотреть ему в глаза, сидела смирно, почему-то ей было тяжело.

– Тебя к доске вызывают, – на физике чуть коснулся ее руки Ромка, – не слышишь?

Она не слышала, сосредоточенная на том, чтобы почувствовать его, как-то бестелесно сидящего рядом.

На перемене Катька достала из необъятного кармана кулек с двумя бутербродами с колбасой и сыром, один положила перед Ромкой, принялась жевать свой. Ромка помедлил, потом сказал: «Спасибо» Бутерброды были большими, прямоугольными, из белой буханки-кирпича, теплыми от горячего Катькиного бока, насквозь пропитавшимися растаявшим сливочным маслом, расплющенными, вкусными.

***

– Катюш, ты что тут? Рому нашла? – услышала Катерина голос мамы. – Да, рано ушел, Царствие ему небесное! Пойдем к папе! Так и знала, что ты ни кагор не возьмешь, ни пирожков, сама домой заскочила! Надо же помянуть по-человечески. Пойдем, поздно уже, полагается до шести с кладбища уходить!

Они пошли к отцу.

– Вот, Паш, дочка твоя приехала! – сказала мама, вытирая отцову фотографию припасенной тряпочкой.

Обе всхлипнули, принялись поправлять венки, вытаскивать сухие цветы, отвлекать себя заботами. Потом сели, разложили на столике кулечки и стопки, стали вспоминать, каким замечательным человеком был Аверьянов Павел, муж и отец. Раз-другой пригубили вина, налили стопочку и отцу, положив сверху нее пирожок.

– Покойся с миром, Паш! Ты там меня жди, но не торопи, я еще хочу внуков понянчить, вырастить их, потом увидимся, расскажу тебе про них.

– Как странно ты говоришь! Так по-свойски, как живому.

– Душа-то не умирает, да и слышит он нас, не отлетел еще. А что? Пусть помогает, он без дела не может, и нам хорошо, и ему приятно.

Катерина только вздохнула, до маминой мудрости ей было далеко. Для нее смерть являлась чем-то окончательным, бесперспективным, для мамы – этапом, продвижением вперед.