Рыцарь, куколка, царевна и Вася

Попробуй сначала.

Инна была обескуражена, так ее еще никто не соблазнял, если это вообще соблазнение. Сделка какая-то.

– Сделка какая-то, – недовольно сказала она, – никакой радости.

– Это поправимо. Будем называть друг друга ласково и вообще сыпать нежностями, раз ты без этого не можешь. Со временем все равно это надоедает и люди перестают говорить или реагировать на сюси-пуси. – Вася улыбнулся: – Заметь, ты готова попробовать. Бабочки бабочками, а здравый смысл если есть, то никуда от него не денешься.

Инна презрительно хмыкнула.

Принесли обед, Василий галантно сказал:

– Положить тебе сметанки, дорогая?

Инне стало смешно.

– Приятного аппетита, розочка моя! – как ни в чем не бывало, пожелал Вася и принялся есть.

На «розочку» у Инны сама собой выпрямилась спина, расправились плечи и заиграли глазки. Глянув на нее, Вася ухмыльнулся:

– Детский сад.

А Инна с воодушевлением подумала, что еще заставит его за ней побегать. Она ему нравится! Козыри у нее на руках.

***

Две недели Василий заходил забирать Инну на обед. И каждый раз честно вел себя как ухажер: приносил ей шоколадки, конфеты, цветы, милую безделушку на рабочий стол. При этом смотрел восхищенно, называл дорогой и целовал ручку. Девчонки в отделе Инне завидовали, спрашивали, как ей удалось из него такого шелкового и внимательного кавалера сделать. Инна считала его поведение своей победой и, хотя и была внутренне настороже и никак не получалось очароваться Васей, все же старалась соответствовать ситуации: блестела глазами, завивала кудри, принаряжалась, плакала, но ходила на высоченных каблуках.

Вася не экономил, водил в хорошие рестораны и больше не навязывал свой выбор блюд. Инне это льстило, иногда, правда, холодком сердце сжимало понимание, что он вкладывается в ее согласие и с каждым днем все больше робела отказать. Даже будучи деликатным и внимательным, Вася умудрялся загонять ее в угол.

Иногда она спрашивала себя, почему встречается с ним? Как ни странно, с Васей ей было комфортно и естественно. Он никогда не умничал. Заезжие саксофонисты или открытая лекция о творчестве Караваджо в Музее изобразительных искусств его совсем не интересовали. Он всегда говорил о простом, земном, понятном.