Брилонская вишня

Бегала босыми ногами по лужам да на окна оглядывалась: не видит ли мамка? А она такая была, любила нет-нет – да раздвинуть шторы, кулаком помахать и исчезнуть в окне.

Ее даже папка ворчуньей звал. Любила она поворчать. Ноги промочишь – ворчала, платье продерешь – ворчала, даже поздно домой воротишься – и то ворчала! И на улице спокойно не погуляешь, все из окна высовывается и кулаком машет, приходилось далеко за дом убегать или к Маше в гости уходить.

– Как наседка, – говорил все папка. – И кудахчет, и кудахчет, и кудахчет… Сама же маленькая, поди, по деревьям лазала и в грязи валялась, а над девчонкой трясешься.

Что она тебе, сахарная, что ли?

А мамка упрет руки в фартук – я ее и представить без фартука сейчас не могу, один-единственный был, холщовый, до того застиранный, что и рисунка на нем почти не разглядишь. Упрет – и начинает ворчать. Как заведется, так и не остановишь. Будто спичка: вспыхнет – и долго прогорает. Уж все и забудут уже про ссору, а она все дуется.

Мы в такие дни с папкой на баню сбегали, от мамки прятались.

Крыша у бани плоская, мхом да травой заросшая, мы взберемся наверх и лежим, пока мамка утихнет. А она все не утихает, все ругает нас! Больше папку, конечно – «Ишь, чего выдумал, застудишь ребенка, вечор уж на дворе, а он ее в спиднице тонехонькой выволок, вы поглядите!». Или «Спать уж девке пора, в школу завтра. Мы чего, зазря деньги плотим?». Или «Да заходите уже, гулены, я токма крупничку наварила, сварк?. Холодный-то, чай, невкусный будет».

И специально широко дверь отворяла, чтобы супцом горячим пахнуло.

А папка видно, что сглатывает, супчику хлебнуть хочет, лучше мамки-то никто готовить не умеет – и борщец украинский, и крупничок, и маковки. Мамка с бабой ведь из Украины к нам прибыли, вот и готовят лучше всех на деревне. То-то папка принюхивается. А ведь крепится, терпит мужественно.

– Еще немножко полежим, чтоб совсем поутихла – и слезем, – обещает папка. – Лучше смотри, какие на небе звезды красивые. А ты знаешь, что это не просто звезды, а далекие планеты.

И светятся они знаешь, отчего?

Я знаю. Он говорил мне это уже сотню раз. Но мне хочется услышать в сто первый.

– Нет. А отчего?

– А вот! Их люди добрые населяют. Добро же – оно какое?

– Какое?

– А такое, Вер. Сильное. Такое сильное, что даже светится. Вот, ну… светлячки, знаешь? Они же хорошие, да?

– Ну, хорошие, – я секунду думаю. – Это саранча плохая, весь огород сжирает, – снова думаю, – а светлячки хорошие.