Истории города Онса

Снова в его тоне, как всегда, когда я расспрашивала о Мантиле, промелькнуло что-то скованное, будто он многое мне недоговаривал или даже… Впрочем, подумать, что он врет, я все-таки не решилась и поспешно задала другой вопрос:

– А насчет полутуристки ты правду сказал? Разве ты бы смог кого-то убить, даже из-за меня?

Нараск приостановился и, повернув голову, пристально посмотрел на меня. В его глазах я увидела обычную заботливую любовь, но вместе с тем абсолютную непреклонность и что-то вроде сожаления.

– Ятенька, лучше не спрашивай меня о таких вещах, – сказал он негромко. – Я боюсь, что отвечу совсем не то, что ты ожидала, и ты расстроишься или испугаешься. А если даже я совру тебе, я-то сам от этого другим не стану.

– Если хочешь знать, я уже расстроилась и уже испугалась! – я шмыгнула носом и попыталась вынуть у него из руки похолодевшую руку. Нараск вздохнул, и, притянув меня к себе, погладил по волосам.

– Ну хорошо, давай я объясню, – явно нехотя согласился он и продолжил уже как обычно, спокойным и ласковым голосом: – Дело в том, Ятенька, что там, где я вырос, немного другие понятия о морали.

Я никогда не стал бы без причины наносить вред людям. Но если они дадут мне эту причину, а тем более, причинят вред тебе, я всегда отвечу. Понимаешь?

– Угу, – пробормотала я.

– Ну вот, – сказал Нараск. – Это мое свойство. Ты просто привыкни к нему, Ятенька. Надеюсь, когда-нибудь ты узнаешь все мои секреты, и это твоего отношения ко мне не изменит.

Я молча и расстроено моргала, еле-еле сдерживая слезы. Никаких Нарасковых секретов я слышать не хотела, потому что ужасно испугалась, что из-за них мне придется взять и разлюбить его. Муж, конечно, сразу понял мое состояние и начал меня утешать и уговаривать. Домой я пришла уже чуть успокоившись, но в душе твердо решила Нараска больше ни о чем не спрашивать, пока сама не почувствую себя готовой к его ответам.

От этой беседы я отошла далеко не сразу – несколько дней ходила как в воду опущенная.

Нараск разговаривал со мной как обычно, но я чувствовала, что и ему тоже далеко не весело. Иногда, застав его врасплох, я замечала в его лице глубокую грусть и даже отчаяние, как будто случилось что-то совсем ужасное. Я в свою очередь пыталась его успокоить, но он сразу менял выражение лица и уверял, что все нормально.

Первым это все, как ни странно, заметил Иваныч, а не мои подруги.