Старый рыцарь

Великий Воин поднял вверх широкий меч, на щите его отпечатался символ войны, а, может, символ защиты – меч, разрубающий зеленую звезду. Здесь собрались все, даже Безумный, выкрашенный в черный. Под плотной каменной парчой зияла пустота сбитого лика. В главном храме он навсегда был заключен в темницу.

Позади послышался тихий говор первых прихожан. Они не переставали обсуждать утренние вести, но делали это приглушенно из уважения к богам. Так, Фолкмар первым делом узнал, что булочник на центральной площади подал с утра вчерашнюю сдобу, но разогрел ее и посыпал тертым миндалем, чтобы скрыть обман.

И чтобы леди Флоренсиа не вздумала ходить к нему, если только, конечно, она не без ума от миндаля.

Взвалив на плечи Ницеля, Фолкмар удивился его невесомости. Будто в старике не осталось ни мяса, ни костей – ничего, кроме любви к этому миру. Весило это совсем немного, ведь истинные чувства легки, узнать их непросто. Каждый раз Ницель удивлялся рассвету, словно ребенок, хоть тот озарял горизонт по утрам, как и всегда.

– Что ж, старина, когда-то ты тащил меня на своем хребте, видать, сейчас настала моя очередь, – сказал Фолкмар другу. Он еще не привык к его смерти и вел разговоры, как прежде.

В распахнутые врата впорхнула стайка шумных мальчишек. Их было чуть больше дюжины. Наглая шпана походила на рой галдящих галок, шумно смеялась, босые пятки стремительно шлепали по холодному мраморному полу. У некоторых обнаруживались сандалии на ногах, но на этом удача их заканчивалась.

Кто помладше стянули пояса тугими веревками, рубахи из жесткой мешковины многим были велики. Заводилы постарше разжились шерстяными жилетами и льняными поясами, но штаны их все равно оставались драны.

– Ох, адова дюжина, опять они, – охнула одна из сплетниц, похлопав ладошкой по оскверненному ругательствами рту.

Тщетно дамы пытались уйти от столкновения с настырным ураганом оборвышей из Псового переулка, приподнимали атласные юбки тонкими пальчиками, соревнуясь с ними в проворности ног.

Стихия все равно настигла их. Оборвыши надоедливыми мухами просочились сквозь свиту, леди Флоренсию неаккуратно толкнул один из мальчишек, чуть было не повалив ее на пол.

– Прошу прощения, миледи, – обернулся малец весен девяти с хитрыми карими глазами. Он снял с головы воображаемую шляпу и поклонился, – Сегодня я очень неуклюжий!

Не став дожидаться крика, паренек развернулся и дал деру, ведь леди Флоренсия уже открыла рот.