Царская гончая

Я видел, как жизнь гасла в его прекрасных зелёных глазах, доставшихся ему от папочки, и одаривал его щедрой, неподдельной улыбкой в ответ на мольбы сохранить ему жизнь.

Люблю вспоминать о ночи своего триумфа, когда мне удалось превзойти самого себя.

Но каждая ночь сменялась утром. Признаться, я не знал, когда солнце восходит, а когда гаснет за горизонтом. Я просто чувствовал тяжесть каждого нового пробуждения. Оно будто бы ещё сильнее отдаляло меня от призрака свободы, маячившего на границах сознания.

Иногда, в смраде испражнений и затхлости я чувствовал вольный ветер, некогда беззаботно трепавший мои волосы и аромат страстно любимых мною мятных конфет.

Подсознание играло со мной злую шутку, подталкивая к бездне, именуемой полным безумием. И хоть на протяжении своего существования я, безусловно, то и делал, что балансировал на её грани, перспектива взглянуть в клокочущую пустоту сумасшествия пугала до чертиков. Перед сном и сразу после пробуждения я увязал в своих фантазиях, что очень скоро приобрели черты чётко выверенных планов. Изо дня в день я, со всей свойственной мне педантичностью, продумывал каждую деталь до мельчайших подробностей.

Однажды ко мне подослали послушницу.

Этого предвидеть я не мог.

Монастыри часто отправляли своих подопечных в тюрьмы, чтобы те попытались направить грешников на путь истинный. Они проповедовали учения о Мертвых богах. Но кому нужны они, если наши Новые Боги еще едва ли успели остыть?

Скверные фанатики никогда мне не нравились (за исключением одной, о чём я потом горько пожалел), но встретить кого-то из мира снаружи заставило тело покрыться мурашками.

Подумать только, причастие! Я буду исповедоваться перед послушницей!

Как и всякое религиозное таинство, оно должно было проходить без посторонних глаз.

Монахиня была мертвенно бледной, когда железная дверь с лязгом захлопнулась за её спиной.

Клянусь, первое, о чём я подумал, так это была ли в ней вообще кровь?

Была. Много, много крови.

Послушница погрязла в ужасе, когда познакомилась с первым секретом моего скромного жилища – дверное полотно, тяжелое, как валун, не пропускало звуков.

Меня это не смущало первые пару дней, потом я думал, что схожу с ума от эха собственных шагов. Через пару полных Лун я уже во всю беседовал сам с собой, веселясь, как дитя, когда мой натужный крик с мольбой о помощи повторялся десятикратно.

Я представлял, что это в отчаянии вопит Волган. Или моя несостоявшаяся жена.