Гувернантка

Шумилову представилась возможность рассмотреть её получше, чем накануне, в день обыска. Она была одета в серо-голубой лёгкий салоп с атласными лентами. Шляпка, перчатки, легкий кружевной шарфик – все детали тщательно продуманного туалета производили впечатление гармонии и хорошего вкуса. Владелица их была, по всей видимости, небогата, но в искусстве подбирать одежду обладала чутьём и чувством меры. Шагнув ей навстречу, Шумилов поздоровался. Напомнил ей о давешней встрече у Прознанских и спросил, можно ли с ней поговорить по дороге: «А кстати, куда вы направляетесь?»

– У меня сейчас урок в доме Прохорова, у Синего моста, – Жюжеван говорила с мягким, но хорошо различимым акцентом.

– Позвольте, я провожу вас?

Они пошли рядом. Шумилов украдкой посматривал на её лицо. Она не была красавицей в обычном понимании, да и черты утратили девичью округлость, в уголках глаз притаились едва наметившиеся паутинки морщинок. Но взгляд женщины был живым, умным и, как вскоре понял Шумилов, очень выразительным.

– Давно вы живёте в России? – поинтересовался Шумилов.

– О да, давно, уже около 15 лет. А в детстве у меня была русская кормилица. О, это целая история!..

– Вы так хорошо говорите по-русски…

– Представьте себе, я иногда даже учу русскому языку. Дети в столичных семействах не знают русских сказок, я им читаю. Не смешно ли? Лишь в последние годы, из-за Балканских событий многие русские вспомнили о своем эпосе.

– О-о, французская подданная оказалась русофилом? – Шумилов ободряюще улыбнулся, – Скажите, м-ль Жюжеван, а то, что вы даете уроки в других домах, не вызывает неудовольствия Прознанских?

– Вообще-то нет, они понимают, что мне надо оплачивать квартиру, и что обо мне некому позаботиться. Предложений у меня много, потому что помимо французского я учу детей играть на фортепиано. Кроме того, я могу преподавать и историю, я знаю русскую литературу, былины и сказки. Но ведь вы хотели поговорить о смерти Николя, так?

– Да, если можно.

– Он был хороший… – сказала она в задумчивости, – Но вот только очень одинокий.

– Одинокий? В его-то возрасте? А как же семья, родители? Да и друзья у него были.

– Родители… Они заняты собой, маман – домом и визитами, папа – ответственной и никому неведомой службой, – она произнесла маман и папа на французский манер с ударением в последнем слоге, – его по-настоящему никто не понимал.