Небесные огни. Часть вторая

Старший караула рыжеватый унтерштурмфюрер зажег фонарик, освещая его лучом почерневшие, обугленные стены особняка. Под ногами вошедших хрустели битые осколки стекла, валялись останки утвари обстановки.

– Хорошо рвануло, – оценивающе оглядевшись, произнес Хейнеманн.

– Толстые стены из крепкого камня. Иначе бы весь дом разнесло, – рассеянно заметил Баатц. – Эрих говорит, тут сдетонировало несколько килограммов тротила.

Штурмбаннфюрер кивнул на своего подчиненного, ковырявшегося в мусоре.

– А вот и открывшийся ход в подвал, – сообщил столичным визитерам чин тайной полиции, показав на пролом во внутрестенной перегородке рядом с большим полуразрушенным помещением, бывшим ранее гостиной.

Подсвечивая себе фонарем, все четверо осторожно спустились по винтовой лестнице в глубокий подвал. Здесь запах гари был значительно меньше, чем наверху. Чувствовался приток свежего холодного воздуха.

– Да, тут есть вентиляция, вам не показалось, – сказал Бернхард Баатц видя, что Вальтер Клюге осматривает притолочные отдушины.

Подвал тянулся на добрых тридцать метров, теряясь в темноте.

– Он выходит далеко за фундамент особняка и разделен на две неравных части капитальной стеной, – констатировал штурмбаннфюрер. – Мы находимся в его большей части.

– Чем он здесь занимался? – кивнув на запыленные стойки приборов и какое-то сложной конфигурации сооружение из нескольких вогнутых блестящих листов металла, стоящих кольцом, спросил всех Петер Хейнеманн.

– Кто – он? Этот мальчишка-психопат, подорвавший себя с диверсантами и моих сотрудников? – вопросом на вопрос ответил Баатц.

В ближайшем углу подвала, рядом с винтовой лестницей, стоял большой старинный двухтумбовый стол с лампой в зеленом абажуре и креслом. На нем же присутствовал подсвечник, письменный чернильный прибор из ценного поддельного камня, папье-маше. Сбоку стола возвышался дубовый шкаф со стеклянными дверцами, на полках которого наряду с книгами располагалось и лабораторное оборудование – пучки различных проводов с контактами и зажимами.

– Приборы то германские, начала тридцатых годов, – проведя пальцем по табличке на боковой панели одного из регистраторов и разобрав маркировку, заметил Клюге.