Княжна Мстиславская

Царь с митрополитом недовольно вверх глядят, рано ещё. Но раскат колокольный не остановишь, да и не прервать так просто, народ не поймёт. Потому звонари качают тяжёлые верёвки, за которые языки колокольные привязаны. Перезвон пошёл по всей Москве.

К царю подбежал стольник, что-то на ухо говорит и рукой на стену показывает. Иван Кольцо глянул, Арефия там уж нет. Видно, это он сигнал нечаянно подал раньше, шапкой замахал своей.

На Красной площади все с вербовыми ветками в руках. Крестятся, молятся, толкаются. Смотрят, как митрополит после молитвы на лошадь садится.

– Шествие на осляти, – рядом с казаками появился царский пристав Облезов. – Как Иисус.

Он перекрестился и повернулся к атаману.

– Иван, – пристав откашлялся. – Твой казак звонарей сомустил. Те раньше положенного в колокола ударили. Государь велел найти его, да и в подвал пока посадить.

– Найдём, так посадим, – спокойно ответил Кольцо.

Облезов кивнул и вздохнул, рассматривая атаманскую шубу.

Над Красной площадью метался колокольный звон, давая знать о Вербном воскресеньи и то, что завтра уже Страстная неделя.

Егор крутил головой, выглядывая Ирину Мстиславскую, но наткнулся только на взгляд её брата Фёдора Ивановича. Тот как раз оглядывал казаков. Лицо порублено, бывалый вояка, видать, суровый. Встретился глазами с Егором, усмехнулся презрительно и отвернулся.

– Красная девка из клетки в клетку летать станет, а сокола своего дождётся, – прохрипел кто-то рядом. Глухо забрякало железо.

Чавкая на коленях по грязи, около казаков ковылял, опираясь на руки, оборванец. Чёрная от грязи рубаха болтается на худом теле, и больше никакой одежды нет. Улыбается оборванец беззубым ртом и подмигивает Егору.

– Что он сказал? – наклонился Облезов, глаза даже вытаращил. – Скоба, что ты сказал, повтори, – ласково сказал он оборванцу.

– Кому праздник золотой, а кому бежать собакой, – тот захихикал. – Дай копеечку, боярин, пирогов куплю, царя угощу.

– Держи, держи, – Облезов рылся в кафтане, нашёл кошель, вытащил медяки. – Держи, Скоба, держи. Молись за меня.

Оборванец сунул монетки в рот и ловко опираясь руками, утащился на коленях в толпу.

– Скоба появился, Скоба, – зашептался народ.

– Юродивый московский, – Облезов тяжело выдохнул. – Три года его не видали.