Империя машин

Изощренных механизмах, перемалывающих человеческие чувства… Борьбе за власть, междоусобных войнах… Многие потрясения сотрясали новый свет. Авангард цивилизации. Везло лишь западным колхозникам. Отстающий в развитии старый мир столетия не видал крови… Пока и его не накрыла буря.

– Ты слушаешь меня, животина? – сомкнул Пустынник руку на ошейнике и встряхнул пса.

Лязгнув челюстями, пес прикусил язык и жалобно заскулил.

– Умница, подвывай мне – погладил он холку. Пес потерся о поручень. Шерсть обильно выпадала, едва он соприкасался туловищем с твердыми предметами.

– Как считаешь, пес: протянем до того, как песочек осядет?

Услышав свое имя, животное завертелось, ожидая команды, но Пустынник увлеченно выскребывал из банки заплесневелый паштет.

– Заришься на жратву, гадина? – оскалился он, когда отогнул крышку, чтобы облизать грязные пальцы. Струйка дыма выбралась меж сардин.

Пес повел носом за ней и поймал удар по морде.

– Нее-е-т. Глотай слюну, шерстяная дрянь.

Повертевшись на месте, пес послушно лег в ноги.

– Презираешь меня? Тоже считаешь сумасшедшим? Позабыл, как я приютил тебя, паршивец?

И как в подтверждение его слов, пес повернулся мордой к гермозатвору, поджимая рваные уши. «Правда, не правда. Все нуждаются в истории». Пустынник чиркнул спичкой, прижимая фитиль к земле. Пламя заскользило по насыпанной порохом дорожке. Свет расступился под комбинезоном, и накинулся на стены, придавая им городские оттенки. Когда цветная масса окончательно оформилась в ночной проулок от тесной коморки не было и духу.

Группа мятежников бросала камни в перечеркнутый красными мазками плакат. Полосы сходились на неизвестном человеке в комбинезоне. Лицо его и капюшон были в аккурат замалеваны черной краской, а в приписке снизу не имелось имени.

Когда луч прожектора нырнул в проулок и послышался топот солдат, мятежник хлопнул по спине разрисовывающего плакат товарища, и, покидав в сумку краску с кистями, группа поспрыгивала на крыши мансард многоуровневого города.

Сросшиеся с крепостными укреплениями улицы составляли единую ограду, обстраиваемую на разный лад держателями лавок, мастерских и жилых комнатушек, свисающих подобно сосулькам. Самострой облепливал укрепления с обеих сторон, перерастая затерявшуюся в городской палитре крепостную стену.

Обычно стене присваивали название центральной улицы, и от нее расходились развилки. Так росло поселение.