Песня любви Хрустального Паука. Часть II. Книги Юга

А от необъятного кокотукского рынка шумело так, будто там схлестнулась в кровавом бою кавалерия – то драчливые торговцы рубились за покупателей дешевых овощей и шкур.

В порту вообще совершался шабаш. Тысячи беженцев наседали на портовых чиновников, на капитанов и купцов, в надежде приютиться на каком-нибудь из кораблей, отплывавших в Ланхраас. Бежавшие из Ургылура боялись, что хазитская армия последует за ними на юг. Всюду вспыхивали и гасли ожесточенные споры и кровавые потасовки, ни с того ни с сего за ворчанием и бубнежом следовали кулачные удары, а за грозным рыком – слезы.

Джэйгэ протолкался сквозь толпу до канцелярии. Дрожащие от ужаса чиновники так спешили забаррикадироваться, что не пустили внутрь даже собственного начальника, и тот сидел теперь отрешенно на крыльце и курил. Он рассказал Джэйгэ о том, что пару дней назад в Кокотук и правда зашел караван из Ургылура, но в тот же день погрузился на последний корабль и двинул на юг.

– В этом караване были рабы? – спросил Джэйгэ.

Он помрачнел, хотя и готовился в душе к тому, что не застанет Сююрин в Кокотуке.

– Все мы рабы, парень, – спокойно произнес чиновник и стал ковырять трубку ногтем. – И ты раб, и я раб, и пленники твоего каравана, и его хозяева.

– Я не раб! – воскликнул Джэйгэ.

– Но бежишь за караваном, будто у тебя поводок на шее…

Джэйгэ сдвинул брови и обернулся, посмотрел на толпу.

– Когда новый корабль? – спросил он.

– О, кхе, – хозяин порта закашлялся. – Кто знает, парень? В Ланхраасе готовятся к дождям. В этом месяце капитаны уже не поплывут. Большая Река капризна. Она разольется, и кто захочет разбиться о камни?

Джэйгэ выругался и свирепо посмотрел на воющую толпу. Мимо проковылял мужчина с разбитым носом.

– А эти что бесятся, если никто не плывет? – спросил Джэйгэ.

– Ищут лодочников, парень. Легкий сампан или лорча пройдут там, где увязнет тяжелая джонка.

Хозяин порта встал, потянулся, зевнул и стал заглядывать в окна своей же конторы, а Джэйгэ пошел дальше – искать сампан.

И пока он толкался в толпе, уклонялся – не всегда удачно – от внезапных тумаков, знахарь в юрте осматривал раны Кюимеи. Он сопел, ворчал, бесцеремонно тыкал раны пальцами и вздыхал.