Старый год

Пускай ему будет чем напиться.

– Прекратите глупые шутки, доктор! – рассердился Дантес. – Есть вещи, о которых в приличном обществе не говорят.

– А есть вещи, которые в приличном обществе не делают, – ответил доктор.

Тем временем он задернул занавеску у кушетки и продолжил, уже не видный Егору и Дантесу:

– Терпи, девица, мы тебя еще замуж выдадим. Не мешай мне! Я доктор! Ты когда-нибудь в своей жизни доктора видела?

– Ну ничего, опомнился, – сказал с облегчением Дантес. – А то совсем психованный.

– Оставьте свое мнение при себе, – огрызнулся доктор из-за занавески.

– Пошли, пошли. – Дантес потянул Егора к двери.

Егор подчинился.

Они вышли в зал ожидания. Егор ожидал увидеть толпу, но вокруг было пусто – густело народом там, где стоял обеденный стол, словно обед продолжался.

Мрачный велосипедист шагнул к ним.

– Его величество интересуется, будет ли жить его избранница?

– Будет жить! – бодро ответил Дантес. – Обязательно будет жить и радовать его величество.

Велосипедист развернулся и тяжело затопал прочь. Дантес задумчиво погладил волнистую прядь волос, падавшую на плечо. Затем сильно дернул себя за волосы, сморщился и криво усмехнулся.

– Порой полезно причинить себе боль, чтобы убедиться в том, что ты еще жив.

– Скажите мне, – взмолился Егор, – только честно.

– Это секрет.

– Я никому не скажу, честное слово.

– Я и без того знаю, что ты никому не скажешь, – согласился Дантес. – Кто тебя будет слушать? И секрет… это секрет Полишинеля. Вряд ли кто-то здесь не знает его.

– Тогда скажите.

– Есть такая оса там, на Земле, я забыл ее название, она парализует свои жертвы, а потом откладывает в них яйца. Получаются живые консервы. Из яиц выводятся осята и начинают пожирать спящую жертву изнутри, пока от нее не останется сухая оболочка.

– Я об этом знаю.

– А я, когда услышал об этом впервые, ночь плакал. Современная молодежь бесчувственна.

Дантес замолчал и ждал, что ответит Егор. Егору не хотелось спорить, потому что он думал о Люське – на что намекает этот Дантес?

– Не бледнейте, юноша, не понимайте меня буквально. Наш император верит в то, что его долголетие, бодрость, даже мужские возможности зависят от пищи и любви.