Монументы Марса (сборник)

Маленький ведь.

– Почему вышли на пассажирский путь? – волновался голос. – Кто на астероиде?

– Я, Рустем Севорьян, смотритель маяков, со мной геологи-разведчики, мальчики – искатели приключений, родители мальчиков, молодожены, которые ищут необитаемое место, лиса и волк из Уголка Дурова и дрессировщик. А вы кто?

– Мы «Медведь», рейсовый Марс – Трансплутон. Находимся в опасной близости.

В бункере наступила трагическая тишина. Все понимали, что громадный рейсовый корабль не может затормозить.

– Он нас раздавит, – тихо сказал штурман с ракеты, на которой прилетели родители мальчиков.

– Перехожу к экстренному торможению. Всем пассажирам пристегнуть привязные ремни! – сказал голос с «Медведя».

– …Пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три… – отсчитывал Рустем.

Минуты тянулись еле-еле. Старший из мальчиков заплакал.

– Торможение завершено. Нахожусь около астероида, – сказал «Медведь». – Я горючее на этом маневре перерасходовал. Не знаю, как теперь доберусь до Марса.

– Ничего! Это ничего! – радостно крикнул Рустем. – Мы перекачаем из наших ракет. У нас тут шесть кораблей, и все заправлены.

Так и сделали. А когда баки «Медведя» были снова полны, он взял на буксир шесть ракет и привез всех на Марс: и Рустема Севорьяна, смотрителя маяков, и геологов-разведчиков, и мальчиков – искателей приключений, и их родителей, и молодоженов, и лису, и волка, и дрессировщика из Уголка Дурова.

Гуси-лебеди

На Земле, на высокогорном космодроме Каракорум, в двух километрах от карантинного сектора возвышается одинокий, забытый и покинутый всеми корабль.

Казалось бы, звездолету еще летать и летать. Но он стоит холодный и недвижимый под ярким небом, и никто не подходит к нему ближе чем на двести метров.

О тайне его космонавты предпочитают не рассказывать, и мне удалось узнать ее совершенно случайно – я оказался соседом по даче геолога Питера, молчаливого, замкнутого человека, от которого всегда пахнет одеколоном и нашатырным спиртом. Питер и открыл мне тайну покинутого корабля…

Питер называл их лебедями. Правда, он вкладывал в это слово столько ненависти, что понятно было – никакие они не лебеди, дрянь птицы, и только.