Змеиный медальон

Потом деревья расступились, открыв взгляду Хотимь, или просто Реку, как звали её лесные жители – уважительно, с большой буквы, словно все остальные реки, включая Щучью, что бежала в холмах близ сожжённой деревни, были лишь подражанием её величию. Из рассказов Мары и разговоров с ребятами Кешка представлял себе грандиозный поток в духе "Редкая птица долетит…" и ломал голову – как через него переправляться. Тщетно силился припомнить что-нибудь внятное о плотах, долблёнках или дощаниках и без конца выдумывал собственные конструкции плавсредств, таких, чтоб легко, быстро строились и надёжно держались на воде.

И вот те на. Великая река называется. Ширина – от силы метров сорок. Немало, конечно, и вода холодновата, но одолеть Хотимь вплавь труда не составит.

Проблема в одном: правый берег оказался высок и обрывист.

В глинисто-жёлтой стене зияли круглые дыры. Ласточки, крича, носились над водой и чёрными росчерками взмывали в небо.

– Красиво летают, – сказал Кешка.

– К дождю, – Блошка скорчил рожу.

 – Опять будем лягухами по мокроте скакать.

И запрыгал раскорякой, всплёскивая руками: "Ква-а-а! Ква-а-а!"

Жара давно спала, осень хмурилась с небес и часто плакала – то ливнями, то моросью. Временами накатывали грозы, не такие страшные, как тогда, на поле, но с чёрно-сизыми тучами, артиллерийской канонадой грома, плазменными вспышками молний.

Нынче день выдался тихий, ясный. Закат румянил речную гладь, золотил воздух, подцвечивал малиновым брюшки облаков. Эх, была бы лодка…

Кешка снял с плеч мешок, бросил на землю.

Бумбараш тут же взобрался сверху – сторожить.

– Чири-чик-чирик! – раздалось из листвы.

Кроха ракен взвизгнул, метнулся к Кешкиным ногам, полез вверх, цепляясь за джинсы и холщёвую рубаху. С плеча каркнул на Чмока – тоненько, пискляво, но торжествующе. Тут, мол, не достанешь.

Кешка машинально погладил маленькое тело и отдёрнул руку, ощутив под пальцами нежное, как шкурка персика, тонкое, как папиросная бумага…

Крылья и зубы у Бумбараша резались два дня – он метался, кричал, раздирал Кешке руки, и снова кричал от боли.

К вечеру второго дня крылья вышли наружу – на спичечно-тонких косточках, влажные от белёсой смазки и крови. А вместе с зубами у ракена прорезалась тяга к мясной пище. Кешка старался не давать ему сырого – и он брал сам. Вгрызался в потроха только что разделанной заячьей тушки, рвал коготками горло утки, которую Блошка небрежно бросил у костра… Только появление лазицы его и останавливало.