Каждый дар – это проклятие

На мгновение мне кажется, что он собирается шагнуть ко мне, и я отпрыгиваю от окна, дрожа от переживания и остатков опьянения.

– Не надо, – выпаливаю я, перемещаясь в центр комнаты.

– Что не надо? – переспрашивает он в искреннем смущении.

Потом до него доходит.

– О, ради бога, Мэйв, повзрослей; я не собирался тебя трогать.

Он произносит слово «трогать», как будто оно ядовитое. Как будто это нечто мерзкое и вульгарное, синоним телесных жидкостей и убожества.

– Не делай вид, будто я сумасшедшая и все выдумываю.

Я не могу подобрать слово. Слово, обозначающее, что кто-то намеренно делает из тебя сумасшедшую.

– Флэшлайнинг…

– Ты хочешь сказать «газлайтинг»?

– Вот, опять ты за свое!

– Мэйв, заткнись, ладно? – он гасит сигарету. – Я просто тут подумал… Хотя нет, не хочется лишний раз тревожить тебя, а то ты и так какая-то нервная.

– Ну что ж, у тебя это хорошо получается, – говорю я с сарказмом.

Мне вдруг приходит в голову, что наша беседа шла бы куда лучше, не будь я до сих пор немного пьяна.

– Мне кажется, ты меняешься, – говорит он наконец. – Как будто с тобой что-то происходит.

Я отступаю назад, ударяясь ногой о стол.

– В каком смысле?

– Не знаю точно. Вот почему я тебя так рассматривал. Может, потому что я уезжал на некоторое время, и потому я единственный это замечаю. Остальные находились рядом с тобой. Или, может быть, потому что я тоже сенситив. Не знаю.

Я инстинктивно прикрываю руками туловище, будто Аарон обсуждает мое тело.

– Нет, не в теле. Я имею в виду… твои атомы. Ты та же самая, но как бы молекулярно другая.

– Ты меня пугаешь.

Он говорит все это с такой уверенностью, что в животе у меня зарождается паника и поднимается вверх, прожигая внутренности.

– Вот почему я не хотел об этом говорить.

– И поэтому смотрел на меня как… как насильник?

– О боже, ты можешь просто…

Тут мы оба замолкаем.

В отличие от того случая, когда мы с Ро слышали шаги Аарона, эти звуки более резкие и печальные. Навевающие скорбь. Звуки горя.

– Кто-то рыдает, – говорит Аарон.

Мы выходим на площадку, прислушиваясь.

– Это женщина, – шепчу я.

У нее странный, тяжелый тенор – голос человека, который долго плакал и не знает, как остановиться.