Сорок дней спустя

Сутки назад он пару раз принимался стучать по трубам: «концерт по заявкам» был слышен в любой точке «кармана».

Нет, он был дальше, за пределами видимости… Хотя видеть она ничего не могла, потому что включить фонарик не согласилась бы за все блага мира.

– Куколка моя, ты где? Хочу к тебе…

Она слушала эти сальности в сотый раз и чувствовала в его словах режущую ухо фальшь. Он прикидывался похотливым животным, а на деле оставался человеком. Только люди сходят с ума. Она догадывалась, что вряд ли нужна ему как женщина и даже ее ценность как мяса не стоит на первом месте.

Тут другое. Он просто боялся одиночества, особенно перед лицом смерти.

– Не хочешь, значит? Ну и сиди, сучка… А я перекушу. Они, конечно, не такие свеженькие, как ты, но тоже ничего. Как говорят некрофилы, старый труп лучше новых двух.

Он зашелся в припадке хохота, словно выдал блестящую остроту. Целую минуту эхо металось по коридору, делая его смех похожим на смех клоуна. Ей пора бы привыкнуть, но каждый раз, когда она слышала этот хохот, ее внутренности сжимал спазм.

– Дура… Боишься? Думаешь, я зверь, а? Если бы не я их, они бы нас уже обглодали.

На это ей нечего было сказать. Может, и так, но она скорее умрет, чем проведет еще день рядом с ним.

– А что мне с этими уродами было делать? – снова крикнул он. – Так хоть какая-то польза вышла. Давай пожуй и ты.

Что-то упало на лед в пяти метрах от нее. Она затаила дыхание.

– Да не бойся, это не то, что ты подумала… – вывел ее из оцепенения голос, ставший вдруг ласковым и участливым.

 – Просто гайка. Ты еще там, родная? Пойдем со мной. У меня есть чипсы. Твои любимые, с беконом. А вот воды уже нету. Придется пить эту дрянь. Хорошо, у меня есть на чем кипятить. Хотя все равно инфекция до нас добраться не успеет.

Резь в пустом желудке напомнила ей, что у нее два дня во рту не было ни крошки. Но ее не купить такими обещаниями.

Молчание затянулось, и она превратилась в слух. Человек не приближался, но и не уходил. В абсолютной тишине она слышала его сиплое дыхание.

Он тоже был простужен.

– Так что, идешь со мной? – Дружелюбие исчезло, голос снова стал холодным и скрипучим. – Выходи по-хорошему, задолбало за тобой лазить.

Она не проронила ни звука, готовая бежать, если он приблизится еще на метр.

– Не хочешь? Ну, тогда я пошел. Сиди и подыхай с голодухи.

И шаги, слышно, как ломается лед и летят во все стороны брызги. Уходит. Но он вернется, что бы ни говорил. Он всегда возвращается.