Концепция лжи

Аккуратные, по линейке вычерченные газончики перед тротуарами были покрыты уже мертвой, но все еще зеленой травкой. Леон вспомнил залитые огнями стриты Квинса, полные праздных, постоянно жующих черных в кричаще-ярких надувающихся куртках, и скривился. Он не любил Америку и считал, что единственное место, где может существовать в этой стране нормальный культурный человек из Восточной Европы – это небольшие городки Юга, но даже и там все чаще происходили безобразные выступления потомственных люмпенов, требующих для себя бесплатного меду.

Дед выбрался из душа, облаченный в коричневый халат с капюшоном, задумчиво оглядел огромную батарею бутылок на столе, хмыкнул и прошел в спальню.

Светлые брюки и теннисная рубашка, в которых он появился минуту спустя, сделали его моложе. Поглядев на старика, Леон горделиво улыбнулся: деду шел девяносто третий год, но выглядел он куда свежее иных шестидесятилетних.

– Приезжала Ирма, – сказал дед, выбирая из своего запаса приземистую пузатую бутыль с бордовой этикеткой.

Леон снова посмотрел в окно. При упоминании этого имени в нем поднялась волна тепла, смешанного, как всегда, с легкой грустью. Увы, сказал он себе, я никак не могу вознаградить твою преданность.

– Мама, наверное, опять завела свою шарманку?

Дед кивнул.

– А что ты от нее хочешь? Отец тоже считает, что тебе давно пора уволиться.

– Нет. Ты знаешь меня… нет.

Запищал дверной звонок. Леон поспешил открыть, впуская в номер официанта со столиком на колесах. Следом за ним шла горничная, несущая салфетки в золотой вазочке.

Проводив взглядом аккуратную попку горничной, дед уселся за стол. Налил в рюмки по капле ароматного «Борисфена», ревниво понюхал истекающую маслом, поджаристую котлету на косточке и подмигнул внуку:

– Ну, здравы будем…

Леон проглотил коньяк, бросил в рот листочек салата и впился зубами в восхитительно хрустящую котлету.

– Твоего сенатора зовут Монтгомери Уорд, – утвердительно произнес он, бросив на тарелку куриную косточку.

– Главу комиссии? – вздернулся Леон с набитым ртом. – Да… а что?

Дед вновь поднял бутылку.

– Никто не без греха, – сказал он, пряча в вислых усах свою ироничную улыбку.