Самое-самое. Читаемое и ругаемое

Ну согласитесь, ведь это же никакая не поэзия:

Что было б, если я вдруг не родился?

Навряд-ли сильно изменился мир.

Сосед бы гриппом от меня не заразился,

Приятель мой пореже может пил.

Никто бы тестю не помог с дровами,

Другой бы муж был у моей жены,

Стране проблем поменьше с сапогами,

штанами, макаронами…

И сорняком наверняка заколосился

Не перекопанный в деревне огород,

И может до помоек опустился

Подобранный однажды мною кот.

И лещ был жив, что выловил весною,

И до сих пор еще вилял хвостом,

Я б не участвовал, конечно, ни в «застое»,

Ни в «перестройке», что пришла потом.

Конечно, мир немного б изменился,

Но как? – Мне никогда уж не узнать.

Ведь я однажды взял, да и родился,

Спасибочки отец, спасибо мать.

– Изучай теорию стихосложения, деревня, и пиши о высоком.

С концепцией создания стихов по подобию собирания детского конструктора я не соглашался. Но в малых формах в принципе это возможно, например, поймать отдельного журавля, механически балагуря-каламбуря:

Нет, не забыть мне изумительные строчки,

На лямках у твоей ночной сорочки!

Но даже такие удачи, поначалу радовавшие меня, уже не грели.

Вот как, например, Мацуа Басё:

«Бабочки полет

Будит тихую поляну

В солнечном свету»;

Мысли-бабочки летают…

или Кобаяки Исса:

«Снова весна.

Приходит новая глупость

Старой на смену.»

Попробовал сам, не сразу, но получилось:

Твои глаза —

Голубое небо —

Ни единой тучки.

Так продолжая набивать руку – некоторые называют это более значительно – шлифовать мастерство, вдруг стал замечать, что в моих юмористических стихах стала появляться некая лиричность:

А весна была и теплая и ранняя,

И черемуха цвела, за ней сирень.

Подарила мне она одни страдания

И мозги под кепкой набекрень.

Это переплетение для меня стало неожиданностью. Но потом таких «коктейлей» становилось все больше. Иногда вплеталось осмысление:

Когда б была молитва от морщин

Седых волос и старческих маразмов,

Тогда б молились все мы как один,

К тому ж усердно и с большим энтузиазмом.