24 часа

Развернувшись, прохожу к огромному старому деревянному шкафу с резными створками. Практически подпирающий потолок, немного покосившийся набок, но гордо несущий на свои плечах плотный налет вековой пыли. Ему столько же лет, сколько самому дому. Можно смело назвать уродливого гиганта антикварным семейным наследием. Он уже стоял здесь, когда я только учился ходить, а мой отец рассказывал, что прятался в шкафу от старшего брата, когда был ребёнком.

– Но ты же слышал, как я подъехала? Почему не вышел? Затаился и наблюдал? – засыпает меня вопросами говорливая малышка.

Она, случаем, не блондинка? Как-то упустил из внимания этот момент, пока занимался ее спасением.

– Ты меня раскусила, детка. Я – серийный маньяк. Сдаю дом тощим малявкам, не способным оказать физическое сопротивление, прячусь в кустах, дожидаясь, когда они пойдут топиться, а потом жестоко нападаю, вытаскивая, безвольных и обмороженных, из проруби, – выдаю циничный монолог.

– Ни один маньяк не признается в том, что он маньяк.

Так что напугать меня у тебя не вышло.

– Я еще не начинал пытаться, – усмехаюсь в ответ. – Не стоит меня провоцировать.

Потрескавшиеся лакированные дверцы скрипят, когда я проворачиваю искривленный ржавый ключик, застрявший в личине. В нос ударяет запах отсыревшего табака и истлевших от времени медицинских книг и журналов. В груди привычно щемит, дышать становится тяжело. Нет страшнее призраков, чем те, что родом из детства. Я много лет сюда не заглядывал. Со дня похорон отца.

Это его документальная коллекция, которую он спрятал, когда решил бросить карьеру хирурга и спрятаться в глуши.

– И все-таки не хочу знать, почему ты не вышел, когда я въехала на территорию, – настаивает неугомонная.

– Решила устроить дорос с пристрастием? – отстранённо уточняю я.

Приступ гнева заметно поутих, в отличие от разгулявшейся пурги, зловеще и с упоением завывающей в дымоходе и грохочущей во дворе незапертой дверью сарая.

– Я хочу понять…

– Это мой дом! – обрываю Снежинку на полуслове.

 – Моя гостиная, моя елка, мой пес, мой халат, и мое гребаное одинокое Рождество.

– Поверь, мне тоже твоя компания малоприятна, – притихшим голосом отзывается малышка.

– Я вообще-то спас тебе жизнь. Могла бы из благодарности отвесить пару грамм женской мудрости, – резонно замечаю я.

На ощупь отыскав на средней полке увесистый фонарик, проверяю его исправность. Тускловат, но лучше, чем ничего. До утра заряда должно хватить.