Лицо под чёрным капюшоном

 – Шеф требует папку немедленно!

– Я сейчас поищу… – пролепетала я, окончательно приходя в себя. – Она всё время лежала здесь, на столе… Не представляю, куда она могла деться… Я как раз собиралась зарегистрировать заявление…

– Собиралась?! Чем же ты занималась целый час?!

Настя поджала губы и многозначительно покосилась на висящие над головой часы. Выждав с минуту, во время которой земля едва не перевернулась под моими ногами, секретарша смягчилась:

– Я скажу Михал Михалычу, что ты регистрируешь.

– П-поняла, – кивнула я, чувствуя, как досадный комок сдавливает горло.

Настя ушла, а я начала шарить в куче документов, фотографий и тетрадей в поисках пресловутой красной папки. Ну где же она?..

Не прошло и обещанного получаса, как за дверью послышалась тяжёлая поступь и не слишком приглушённый голос шефа прошипел:

– А-а, явилась не запылилась? Ишь ты, отпуск себе устроила! Мало того, что она глупее моей кошки, так она ещё не может навести порядок в собственном кабинете, который меньше, чем её мозг! Если бы не крутой дядя, я бы давно уже избавился от неё.

Секретарша противно захихикала, а я ясно представила, как шеф полоснул жирной ладонью по горлу.

– Впрочем, теперь я могу это сделать с чистой совестью.

Шаги удалились, но вскоре обманную, напряжённую тишину вновь разрушил громкий и уверенный топот. Дверь распахнулась, и Михал Михалыч возник на пороге. Его полное лицо было багровым от ярости.

Он колыхнул своё грузное тело и без обиняков выпалил:

– Валентина, ты уволена за прогулы. Потрудись немедленно освободить помещение.

Шеф быстро пересёк кабинет и шмякнул на стол трудовую книжку. После чего, злобно отдуваясь, развернулся, и я увидела его удаляющийся зад, обтянутый тесными дорогими брюками.

Некоторое время я стояла оцепенев, чувствуя, как в груди трепещет потревоженное сердце.

Потом опустила глаза вниз.

И вдруг увидела папку.

Она лежала на нижней полке узкого стеллажа для документов.

Первым порывом было схватить её и побежать за шефом. Но в глазах ещё теснились слёзы, а на дно души оседала горькая обида.