Там, где водятся ведьмы. Han, sorginak dauden lekuan

Горы и тенистые долины, прохладное море и пляжи, мокнущие под дождем, странные люди, говорящие на своем, ни на один другой не похожем, языке и чтущие свои особые обычаи… Это же так интересно, в отличие от юга Испании, на котором он провел не один отпуск. А что такое юг? Жара. Всегда теплое море. Вся музыка – в стиле фламенко, все женщины – черноглазые и смуглые, знойные а ля Кармен, вот только постоянно грызут семечки. Язык – нормальный, испанский, хотя и со смешным шепелявым акцентом, еда – жареная в масле рыба-рыбешка всех сортов… Ну сколько можно? Надоело, и точка!

Итак, решено, только север, и чем севернее, тем лучше! На берегу холодного океана Пако понял, что дальше – только плыть, и остался в уютной, хотя и сыроватой Доностии.

Здесь он снял небольшую квартирку под самой крышей обыкновенного многоквартирного дома и приготовился творить.

Но муза упорно не желала приходить к этому худощавому, не слишком высокому молодому человеку, чересчур светловолосому и светлоглазому для типичного испанца. Мать всегда говорила, что в нем проявились гены деда – истинного викинга невесть каким путем попавшего в Испанию, да так и оставшегося здесь навсегда.

Сам Пако не считал себя ни особенным красавцем, ни уродом: прямой нос, выразительные глаза, в меру волевой подбородок. Некоторые девушки, правда, говорили ему со значением, загадочно блестя глазами, что он «не такой как все». Пако не вникал особо, что именно было в нем такого особенного, а просто пользовался ситуацией, стараясь доказать это на деле.

И по началу, вроде, даже что-то получалось, но то ли девушки попадались не те, то ли Пако им попадался не тот, однако чувства угасали, секс приедался, поговорить становилось просто не о чем, и отношения сами собой тихо умирали, гасли, как костер под монотонным осенним дождем.

И вот, несмотря на приятную внешность и спокойный покладистый характер, Пако жил один, в надежде, как, впрочем, и большинство молодых людей подобного романтического склада, найти ту единственную и неповторимую и, конечно же, навсегда.

Однако, вопреки неудачам на личном фронте, которые, как считается, должны помогать творить настоящую литературу, капризная муза отказывалась переступать порог его скромного жилища. Весь письменный стол был завален бессвязными обрывками несостоявшихся произведений и записанных в спешке мыслей «на потом». Книги пока не писались – что-то роилось и клубилось глубоко в сознании, но на бумагу изливалось лишь жалкое подобие того, что задумывалось.