Особое условие

Вейд поклялся – она дорого заплатит за это!

Даже напомнив себе об этом, Вейд почувствовал, что руки его потянулись к Пайпер: дотронуться до нее, успокоить… Когда-то он очень любил эту женщину.

Сжав кулаки, Вейд засунул руки в карманы, чтобы не дать им волю.

В день их последней и самой крупной ссоры, прежде чем уехать за океан, она дала ему ясно понять: ей ничего от него не нужно. Даже сейчас она вела себя с ним так, будто он был для нее чужим и ничего не значащим человеком.

Вейд привел свои мысли в порядок и напомнил себе: ее показная слабость – не более чем маска.

Вейд слегка покачал головой, чтобы прийти в себя. Ему требовалось время, чтобы справиться с ощущением горя, которое отнимало у него силы, превращало его в слабого человека и заставляло думать о Пайпер.

Он вынул одну руку из кармана и жестом указал на комнату:

– Мне надо убрать отсюда вещи твоего отца. Ты поможешь мне?

Она задумчиво кивнула. Этот жест был типичен для нее.

– Послушай, сегодня был тяжелый день, – продолжил он. – Может быть, ты пойдешь спать? С вещами твоего отца можно подождать.

– Хорошо, но не выбрасывай ничего без меня.

– Конечно, – сказал он, стараясь освободить свой голос от ноток сострадания. – Кстати, утром у меня встреча с нотариусом Рекса – он зачитает его завещание. Ты тоже приходи послушай. По правде сказать, содержание завещания мне уже известно, но ты, возможно, захочешь услышать то, что касается тебя.

Пайпер кивнула:

– Конечно, я приду.

Вейд отступил в сторону, чтобы пропустить ее. Но Пайпер, зацепившись ногой за край ковра, пошатнулась, и Вейд инстинктивно поддержал ее – точно так же, как сегодня утром. И снова она прижалась к нему, ища поддержки.

Она взглянула на него, и глаза ее были затуманены скорбью.

– Спасибо тебе. Наверное, мне надо бросать эту привычку падать, да?

– Неплохая идея, – согласился Вейд, хотя тело его мгновенно загорелось от ее близости.

Он взял ее за плечи. Было бы так просто разжечь эту старую искру и прикоснуться к ее губам. Влажные и соблазнительные, они уже приоткрылись, будто призывая его. Черные зрачки расширились настолько, что затмили собой цвет ее глаз.

Ее округлые упругие груди упирались ему в грудь, и тело его возродилось к жизни. Вейд молча отругал себя за то, что вновь оказался дураком.