Нарисуй мою душу. Несказка о душе и человеке

Но смогут ли добраться до него?

Шаги оборвались на полу-вздохе, и в воздухе разлился полумрак. Сначала тополь зарычал, как Бог. Раздался визг корреспондента, а оператор поскользнулся и упал, не выронив свой меч, в виде камеры. Грубые руки направили её в сторону рыка, и каждый телезритель стал свидетелем того, что у дерева было лицо с чертами человека.

Тополь был лишь началом, и продолжение не заставило ждать. Через секунду завыли ели и клёны, а затем и все деревья проявили в криках и рыках своих завидную синхронность.

Их плач пронзил каждого, кто не отказался от средств связи и сейчас сидел, молча, уткнувшись в монитор. Многие в этот момент отключили свои телевизоры, некоторые их разбили, не выдержав крика, но не Леро.

Её отец упал на пол, корчась от чужих рыданий, закрыв уши ладонями, словно его ладони что-то могут, а она смотрела на это, но делала вид, что не видит…

Тонкие губы корреспондента пытались что-то сказать или предупредить о чём-то, но его слов не разобрать за оглушительным рёвом деревьев.

Их в это место не звали, их в это место не сослали, как на смерть. У них был выбор, но выбор оказался, как рулетка. Поставили всё на чёрное, но ставка дала сбой.

Камера маячила от одного дерева к другому, когда корреспондент упал, как подкошенный, на влажную листву. Последним, на чём она остановилась, было полотно художника.

Леро не стала слушать, что говорил ведущий после потери связи и щёлкнула телевизор, сжалившись немного над отцом. Ей было не интересно, какую вызовут службу спасения и чем будут спасать корреспондента.

«Чем громче заголовок, тем меньше в нём правды. О правде говорить не интересно, и они о ней не говорят. Есть, конечно, в их словах частичка правды, но она настолько искажена, что навредит каждому из нас, а пользы от неё не дождёшься.

Все переживания и беспокойства посвящены одному человеку – её художнику. «Где же ты теперь? Куда же ты бежишь, и, что с тобой творится?».

Леро скрестила пальцы, чтобы помолиться, а поднимающийся с колен, седеющий отец сказал ей: «Закрой рот!». Его серые глаза сверкали гневом, но гнев был немощен и страха не внушал.