Магические очки

Вот ваши деньги!

Взяв сверток, я отвесил низкий академический поклон, в намерении удалиться.

– Куда ж вы? Такая поспешность не согласна учтивости и сделанному вами приветствию. Правда, питомцы Рубенсов немного застенчивы, и дают более свободы кисти, нежели словам… Садитесь… поговорим о рисовальном искусстве. Куда же вы так далеко запрятались? Садитесь ближе. Диван обширен.

Ради Саши надо было повиноваться; и я сел возле неуклюжей женщины.

– Как давно вы учитесь рисовать? – спросила она, подвигаясь ко мне ближе.

– Три года, сударыня.

– Велики ли ваши успехи?

– Весьма ограниченны; по прилежностью и терпением я надеюсь достигнуть желаемой цели.

– Похвально, сударь! Весьма похвально: труд, надежда и терпение, всегда производит обильные плоды, венчают художника. Вот и видно живописца – дайте руку… Вся в краске, – она с улыбкой пожала мои пальцы столь нежно, что я чуть не закричал и не проговорился, что с роду не брал в руки кисти, кроме карандаша, и то один раз в неделю.

– Как вас зовут, миленький Рафаэль? – И в ожидании ответа, тяжелую свою руку она положила мне на плечо; как пудовая гиря, заставила меня приклониться к ней.

Скрывая своё настоящее имя, я назвался приобретенным в училище прозвищем Антоний.

– Антоний! Прекрасное имя! Я всегда находила в нем прелесть. Это, конечно, было предчувствие, что один плутишка станет называться Антонием. Но ты потупляешь глаза? Чему это приписать?

Я молчал.

– Скажи мне, Антоний, откровенно. Ты молод, прекрасен, – неужели ты ещё не любил?

– Нет, сударыня, – отвечал я с видом невинности.

– Но ты рисуешь картины, выражаешь страсти, видишь мужчин и женщин…

– Я только списываю копии и не думаю о точном расположении сюжета.

– А если тебя встретит оригинал? Если женщина смотрит на тебя страстно, ищет в глазах твоих взаимности, жмёт твои руки и скажет тебе: «Милый Антоний! Я люблю тебя…», – что сделаешь ты в таком случае?

– Не знаю, сударыня; однако я готов сделать всё, что ей угодно…

– Как мне приятны эти слова! Послушай, Антоний! Обхождение моё может показаться странным и свободным; но если ты узнаешь меня короче, то не станешь удивляться и осуждать, а согласишься, что человек при всём усилии рано или поздно покорится страсти, страсти, которой никто победить и избежать не может.