Принуждение к любви

 – Небось с утра ни одной программы не пропустил! Боишься, что оранжевая революция пройдет без тебя?

Странно, но он даже смутился на мгновение. Видимо, киевские дела действительно достают его по-настоящему.

– Это же моя родина, сынок. Родина, которую я вряд ли уже увижу. Кстати, до революции Майдан назывался Думской площадью…

И вдруг он продекламировал:

Мой прадед из донских казаков.

Мой дед в НКВД служил

И, как герой, на Думской площади

Фашистами расстрелян был!

– Ничего себе! – оторопел я.

 – И чьи же это вирши?

– Чьи… – туманно произнес отец.

– Погоди-погоди, – не поверил я своей догадке. – Неужели твои?

– Представь себе. – Он все-таки немного смутился. – Вдруг вспомнил сегодня. Мне тогда было лет тринадцать, седьмой класс киевской школы… Я был настоящим советским мальчиком, хорошим и очень правильным. Вдруг захотелось написать свою «Родословную». Окна нашей квартиры выходили как раз на Думскую площадь. Часто, стоя у окна, я пытался представить себе, как это все было.

«Родословную» писал, а о том, что четверо братьев моей бабки служили у белых и погибли в Гражданскую войну, не знал.

– А как этот самый дед, который в НКВД служил, к немцам-то попал? Чего он в оккупации-то оказался?

– Выполнял задание партии – организовывал в занятом врагом Киеве партизанское подполье, а кто-то его немцам и сдал. Мама мне говорила, что это был какой-то дворник. Вот как раз там, где сейчас оранжевые митингуют, его и расстреляли.

– А теперь там другая страна, – сказал я.

– Другая, – легко согласился отец. Было видно, что говорить ему об этом не хочется, даже со мной. Поэтому я взял газету, которую всучил мне Бегемот, и отправился на кухню, чтобы прочитать, наконец, опус, о котором столь много интересного поведал мне отец.

Попивая холодный зеленый чай, я ознакомился с текстом уже по-настоящему – прочитал от начала и до конца. Собственно, можно было уже и не читать, настолько грамотно и ясно разложил все отец, но я прочитал, чтобы удостовериться в одной догадке, которая мелькнула у меня, когда отец стал расхваливать автора материала.

И удостоверился. Автором, без всякого сомнения, был мой давний университетский друг и бывший начальник времен журналистской деятельности Женька Веригин. Отец, конечно, этого вычислить не мог.

Когда я уходил, на огромном экране телевизора в который раз показывали киевский Майдан и Крещатик, запруженные толпами возбужденных людей с оранжевыми флагами, повязками, ленточками.