Господин начальник

ЖД», Златоустов удивился:

– А чей это сюртучок, бродяги?

– Был вон того фраерка, – сказал один из игравших, рябой, лысый арестант, ткнув пальцем в забившегося в угол Трубицына, – а таперича мой.

– А железнодорожник-то за что сюда попал?

– А за почту.

– Иди ты! Этот фраерок такой гранд смастырил? Эй, мил человек, подойди-ка сюда.

Трубицын несмело приблизился.

– Тебя за почту замели?

– Обвиняют. Но я к этому делу непричастен.

– Причастен, непричастен, а плохи твои дела, землячок.

– Простите, что сделал?

– Экий ты несмышленый. Я же русским языком говорю, что он всю ночь про ваши дела ментам рассказывал. Я с ним в одной хате сидел, его как вечером увели, так под утро только обратно и возвратили. И привел его не городовой, а целый жандармский ротмистр и у порога сказал, что будет ему самое большое от начальства снисхождение.

– А что конкретно этот чиновник полиции говорил?

– Я почем знаю, не слыхал.

– С кем договорился?

– Тьфу ты, совсем бестолковый. С полицией, говорю. Слышь, братва, давай вернем фраерку этому ейный макинтош. Пусть поносит напоследок, а то в хате холодно.

Лысый долго взвешивал на руке сюртук письмоводителя. Расставаться ему с вещами было жалко. Наконец он бросил сюртук и брюки Трубицыну.

– Бери. Грех великий обижать без пяти минут покойника.

– В… в… вы что имеете в виду?

– А ты и впрямь блаженный. На почте же стражника сложили. А по нонешним временам за это веревочка на шею полагается или маслина в голову.

Всю ночь Трубицын не сомкнул глаз. А утром его вызвали на допрос.

Допрашивал какой-то незнакомый офицер в голубом жандармском мундире.

– Филипп Иванович, извольте рассказать мне все, что вам известно об ограблении Каширской почтово-телеграфной конторы, имевшем место девятнадцатого минувшего декабря.

– Мне об этом ничего не известно. Я вообще не по…

– Филипп Иванович, меньше слов. Извините, я тороплюсь, мне засветло хотелось бы в Тулу попасть, я по вашей милости ни одного новогоднего визита еще не сделал. Поэтому разглагольствования о вашей непричастности мне слушать недосуг. Я, с вашего позволения, так и запишу в протоколе: «К разбойному нападению на почту непричастен, кто его совершил, мне неизвестно, более пояснить нечего».