Мекленбургская принцесса

– Прошу прощения у ваших высочеств, – поклонилась Шурка, причем, поскольку приседать в штанах было глупо, сделала это по-мужски. – Я не знала, что могу понадобиться вам.

– Идите сюда, дитя мое. Случилось нечто очень важное, и при этом напрямую касающееся вас.

– Да, я слушаю.

– Мы только что получили известие о блистательной победе нашего сына Иоганна Альбрехта над войсками его кузена королевича Владислава Ваза!

Слушая говорившую торжественным голосом бабушку, Шурка никак не могла понять, каким образом это событие могло быть связано с ней.

– Перед сражением наш сын счел за благо отдать все необходимые распоряжения, на тот случай… – Голос Клары Марии дрогнул, и она велела: – Читай, Марта!

Бледная как смерть камеристка взяла в руки свиток и начала читать вслух:

– Я, Иоганн Альбрехт из рода Никлотингов, милостью Божией, Кайзер и Самодержец всей России, многих стран государь и обладатель, Великий герцог Мекленбурга, Князь Вендена, Шверина и Ратцебурга, граф Шверина, Ростока, и господин Штатгарда, находясь в трезвом уме и полной памяти, сим объявляю, что если всемилостивейший Господь призовет меня на свой суд, то я завещаю все свои владения, титулы и средства в Священной Римской империи германской нации моему сыну принцу Карлу Густаву Мекленбургскому.

Из этих средств ему надлежит выделить в качестве приданого моей дочери принцессе Евгении сумму в двадцать тысяч гульденов единовременно, а также ренту в пять тысяч гульденов ежегодно.

Кроме того, ему надлежит позаботиться о Марии Агнессе Рашке, воспитаннице моей матушки герцогини Клары Марии Брауншвейг-Вольфенбюттельской, Мекленбург-Стрелицкой, урожденной принцессы Померанской, которую я признаю своей дочерью и объявляю принцессой Мекленбургского дома. После замужества означенной принцессе Марии Агнессе в качестве приданого должна быть выплачена сумма в десять тысяч гульденов единовременно и пожизненная рента в тысячу гульденов.

Ничего не понимающая Шурка удивленно обводила присутствующих глазами, тщетно пытаясь сообразить, что все это значит. Вроде бы папаша поимел совесть и признал ее, но сделал это все-таки как-то странно.

– Я никак не пойму, – неуверенно протянула она.

– Да что же тут непонятного, – всплеснула руками герцогиня. – Отец признал тебя.