Завтра война

Он опустил голову и принялся массировать затекшую шею. Даже если «Дюрандаль» взорвется прямо сейчас, он ничего не потеряет. В конце концов это незабываемое зрелище он уже имел счастье видеть четыре раза – вполне достаточно, чтобы приелось самое лучшее шоу.

– А-а, проклятый! Держись, с-скотина! Три минутки еще продержись! – заклинал Марио далекий истребитель.

Эстерсон вынул из пачки сигарет «Солнечная Конкордия» одну и закурил. Не будь Марио так увлечен аттракционом, он мог бы заметить: у Эстерсона сильно дрожат пальцы.

Тем временем Марио от заклинаний вольфрамокерамитовой птицы перешел к более высоким материям.

– Пресвятая Дева! – взмолился он, темпераментно ломая руки. – Ну сделай же! Сделай! Тебя просит твой маленький Марио! Чего тебе стоит? Я буду хороший! В это же воскресенье я закажу в Санта-Розе молебен. Нет, два молебна! Три! Четыре! Десять! Да я построю церковь! Прекрасную церковь! Собор! Если ты мне поможешь, что я только не сделаю для тебя! Хочешь, я построю собор? Мне это раз плюнуть! И не только в Санта-Розе, но и в самом Буэнос-Айресе! На Марсе! На Ганимеде! Мне раз плюнуть! Мой тесть, между прочим, главный архитектор Солнечной, ну ты знаешь! Умоляю тебя, Пресвятая Дева! Пожалуйста!.

. Хочешь, я брошу Хуаниту? Хочешь?! Я брошу Хуаниту! Брошу! Узы брака священны! Только сделай так, чтобы эта проклятая консервная банка…

Многие нашли бы этот монолог артистичным, забавным и даже в чем-то трогательным. Только не Эстерсон. Для него, воспитанного в скупом на аффекты, традиционном шведском духе, молитва аргентинца Марио была не более чем фиглярством клоуна – вконец изолгавшегося перед самим собой и перед почтенной публикой.

Несколько лет назад Марио купил Эстерсона точно так же, как сейчас пытался купить Пресвятую Деву. Только обещал он тогда не собор на Ганимеде, а восемь миллионов терро, ноги мыть и воду пить.

Сигарета догорала, но Роланд тут же прикурил новую – лишь бы не глядеть в небо. Как вдруг Марио подскочил на месте словно ужаленный и заорал:

– Нет! Только не это! В пятый раз! Ч-черт! В пятый раз! Силы небесные! Да что же это, Эстерсон, что же это такое?!

Не меняясь в лице, Роланд Эстерсон поднял глаза.

Огненная хризантема, несколько секунд назад бывшая «Дюрандалем», его «Дюрандалем», распустилась в утренней голубизне. «Дюрандаль» падал совершенно беззвучно, но в ушах у Эстерсона грохотали похоронные барабаны Клона.

Лепестки хризантемы посерели, поникли к земле.

Только теперь их достиг хлопок далекого взрыва.