Золоту – жизнь, человеку – смерть

Пять лет упорного труда, и он сумел когда-то умирающей рукой создать мировые картины.

Приедем в Петербург, зайдем к профессору, я попрошу эту книгу у профессора, и вы ее прочитаете.

– Доживем ли, Вася. Назревает мировая революция, а мы ее буревестники, – читал Горького? – должны ее защищать.

– Не слышал. Кто он?

– Отсталый ты человек в искусстве и науке, Вася, и как тебя царская семья такого безграмотного приютила. Наверно влюбилась в тебя царевна Мария. По внешнему виду не видать. Не краснеет, не бледнеет, когда тебя видит, но уважает.

Василий покраснел от слов Ковалевского, но Украинский перебил разговор Петра и сказал:

– Мы долго вдвоем наблюдали, как ты себя ведешь в царской семье, как они к тебе относятся и пришли к выводу, что-то неуловимое нами, незнание твоей жизни не дает нам разгадать тайну, которой ты владеешь.

– Эту тайну знает профессор и его жена. Вернемся в Петербург, пойдем к профессору, он вас и посвятит во все тайны моей жизни.

– Дай бог, Вася, чтоб твои слова сбылись. Мы с тобой находимся не в Петербурге и не перед домом профессора, а на краю русской земли. Сюда царь ссылал своих сыновей, да люд беглый сюда селился. Вот где мы живем.

Пришла повариха, пригласила на чай. Подала на стол ореховый торт, сметаны, жареного мяса и бутылку самогона.

– Это за упокой души моего младшего.

Ковалевский берет бутылку, разливает: – Ну, еще по одной.

– Да! Я сейчас принесу стакан.

– Принесите заодно и письмо, где пишут, что ваш сын погиб.

– Возьмите, пожалуйста, – повариха подает ему письмо.

Ковалевский вынимает из бокового кармана такое же самое письмо. Смотрит на адрес, сверяет дату на штампе конверта и разворачивает его.

– Что, ты колдуешь, Петя, зачем тянешь лямку, говори, что у тебя, ведь мать ждет, что хорошего скажешь.

– Вы почерк сына знаете?

– Знаю, сама учила писать и читать, когда ходил в школу.

– Произошла, мать, ошибка, погиб не ваш сын, а однофамилец, ваш сын жив и здоров.

Она берет письмо, слезы не дают ей читать.

– Прочти, Вася, что он там, мой единственный, пишет.

– Он не единственный, живы и старшие. Вы только успокойтесь, а я вам прочту письмо.

– Спасибо вам, ребята, утешили мою душу. Живы мои соколики.