На рубежах южных (сборник)

– Что мыслишь ты на этот счет, Тимофей Терентьевич?

– Думай не думай, а предписание сие выполнять надобно, – сухо ответил войсковой писарь.

– Да-а! – недовольно протянул Головатый, словно ждал от Котляревского иного ответа. – Не выставить нельзя. Письмо это – монаршая воля. Да вот кого в поход отправлять?..

Котляревский пробарабанил длинными пальцами по дубовому столу.

– Представим сие на усмотрение станичных атаманов, им видней. Пускай всех неспокойных, кои порядками нашими недовольны, и отправят в поход…

«Ух, и хитер, бестия! – подумал Головатый.

Вслух войсковой судья спросил:

– А полковниками? – Я мыслю Тиховского и Чернышева…

– Что же, против второго не возражаю, а Тиховскому на кордоне сподручней. А как мыслишь насчет Великого? – Головатый, хитро прищурившись, взглянул на войскового писаря.

Великий – свояк Котляревского по сестре, и Головатый, предлагая послать его в поход, тем самым удалял из Екатеринодара одного из сторонников Котляревского, которому по старшинству предстояло во время пребывания Головатого в походе остаться до возвращения кошевого за него.

Предложение войскового судьи пришлось явно не по душе Котляревскому, но он не подал вида:

– Можно и Великого…

– Ну и добре! Вели, Терентьевич, отписывать по станицам, пусть людей ведут в Екатеринодар. С этим медлить незачем.

– А что, Антон Андреевич, сам возглавишь команду, либо кому поручить собираешься? – спросил писарь.

«Ишь ты, – подумал Головатый, – небось боится, что останусь.

– Сам. Сегодня отпишу обо всем Захарию Алексеевичу, пусть поторапливается с возвращением… – И, глядя в глаза Котляревскому, добавил: – Край без войска оставлять негоже, турки ежечасно, сам знаешь, напасть могут. Так что ты, Терентьевич, имей это в виду и за границей приглядывай, чтоб кордоны надежными командами регулярно обеспечивались… А я, зная твое усердие к службе, войску Черноморскому, во всем полагаюсь на тебя!

– Суета сует мирских, – недовольно почесал затылок Кравчина, узнав, что ему предстоит идти в поход.

Ворочая ухватом в печи, Анна ничего не ответила.

– Что, небось рада? – глядя ей в спину, зло усмехнулся. С языка сорвалось крепкое слово.

Не по-старчески чуткая мать свесила с печи голову.

– Ну, чего лаешься! – строго прикрикнула она на сына. С приходом невестки Марфа больше отлеживалась на печи.