Черновик беса

Я просто нашёл правильное решение, и уверен, что оно поможет мне выйти победителем в борьбе не только с собственной судьбой, но и с судьбой других людей, тех, что чуть было не отправили меня на тот свет. Я стану их кукловодом, или, если угодно, – каджем, тем самым, о котором писал ещё Шота Руставели в поэме «Витязь в тигровой шкуре»:

Каджи – это те же люди, только, тайнами владея,

Каждый кадж напоминает колдуна и чародея.

Ослепить он нас сумеет лучше всякого злодея,

И сражаться с ним, проклятым, – бесполезная затея.

Что они творят над нами, эти изверги земли!

Поднимают ураганы, топят лодки, корабли,

По морям умеют бегать и, кощунствуя вдали,

Ночь в сиянии скрывают, день – в тумане и пыли.

Не знаю, как вам, но мне моя затея очень нравится, ведь «каджи – люди не простые, умереть от них – не диво». Но из уважения к русскому читателю, я буду называть себя бесом, потому что это одно и то же. Я готовился несколько месяцев… Итак, начнём!».

– И всё? – удивился Ардашев, подняв глаза на хозяина парка, который нервными точками тушил в пепельнице папиросу.

– Не совсем. Ещё через два дня, двадцать второго числа, почтальон принёс конверт, а в нём было вот это, – Толстяков достал из папки ещё несколько листов, – это продолжение.

Присяжный поверенный вновь стал читать:

«Глава первая.

Сгоревший труп

«Петербург – город привидений и страхов. В нём даже время течёт по-другому. Местные жители давно не обращают внимания на туманы, слякоть, и привыкли к чахотке, на их лицах можно скорее прочитать скорбь, чем радость.

Нет, они, конечно, веселятся, но веселье какое-то грустное. Кажется, его и устраивают, чтобы забыть о серой повседневности», – примерно такие или очень похожие мысли обуревали Алексея Алексеевича Твердохлебова, первого секретаря редактора «Невской газеты», когда он шёл на службу.

Нельзя сказать, что Твердохлебов не любил жизнь – напротив. Она нравилась ему во всех своих проявлениях: в полёте шмеля, жужжащего над цветком липы, в мимолётной улыбке, проезжающей в ландо дамы, в шампанском, пенящемся в бокалах, но так уж сложилось, что он научился скрывать внешнюю радость и смотреть на эти земные прекрасности через лёгкий прищур с последующей ироничной ухмылкой.

Наверное, именно из-за этого он и казался многим занудой.

Алексей Алексеевич неторопливо открыл дверь рабочей комнаты и, взглянув на часы-ходики, сел за стол, заваленный поступившей за вчерашний день корреспонденцией.