Слепой поводырь

В руках он держал графин с багрово-красной жидкостью и две рюмки; наполнив их и не обращая внимания на псаломщика, он изрёк:

– За твой приезд, сынок!

– И за ваш новый дом!

– За наш! Он ведь тебе достанется. Мы с матерью не вечны.

– Нет уж! Тогда выпьем за ваше с матушкой долголетие.

– А это будет второй тост, – усмехнулся Пантелей Архипович и опустошил рюмку. Его примеру последовал и Клим.

Промокнув губы носовым платком, отец вновь наполнил до краёв рюмки и осведомился:

– О чём же вы беседовали, пока меня не было?

– Ферапонт жаловался на безмятежность провинции.

Скучно ему.

– Скучно? Так он же из дому не выходит! Всё книжки с библиотеки таскает и в беседке сидит. А как стемнеет, лампу зажигает. Так всю жизнь в псаломщиках и проходит.

– Это почему? – недоверчиво вопросил Ферапонт.

– А потому что, сидя на печи, невесту не найдёшь! Девки, под твоим окном табунами не ходят. Одна надежда на Клима. Может, хоть он подыщет тебе какую-нибудь прелестницу. А то так и останешься бобылём.

В передней послышался женский голос.

– Никак Климушка приехал?

– Угадала, Глафира, угадала! – громко отозвался старший Ардашев. – Иди к нам, любимчик твой заявился!

В залу вошла женщина, уже разменявшая шестой десяток. Она всплеснула руками.

– Почитай год не виделись! Возмужали, настоящим барином стали!

Клим в обе щёки расцеловал горничную.

– Да какой я барин, тётя Глаша? Студент, да и только! И почему на «вы» ко мне обращаетесь?

– Отвыкла я, родной, отвыкла, – вытирая платочком слезу, вымолвила женщина.

 – А вы тоже хороши – тётей меня кличете. Мы же никакие не родственники.

– Не тётя ты ему, Глафира, а вторая мать. Помню, в семьдесят втором году, когда я в Ставропольском гарнизоне службу начинал, на Пасху в Казанском соборе, этот пятилетний сорванец выскочил к алтарю, стал рядом с архиереем, высунул язык и рожки показал прихожанам. Разве не собирался я его тогда высечь? А что ты сказала мне? – Горничная улыбнулась и, смолчав, опустила глаза.

 – Ударите малыша ремнём, барин, и до конца жизни жалеть будете, а у Климушки об этом случае воспоминание горькое останется. Простите его, Христом Богом прошу! А жалование моё за последний месяц себе оставьте. Считайте, что это мой недогляд. А ежели всё-таки обидите мальчонку – уйду от вас… Я сдержался тогда, тебя послушал. Но весь город судачил, что у поручика Ардашева бесёнок в семье завёлся.

– Молодая тогда я была, Пантелей Архипович, да смелая.