Клубный маньяк

Снега не осталось, солнце согревало прохожих, ветер разносил пыль, а тучи то появлялись, то куда-то исчезали.

– К тебе подходил Антонов? – прервала молчание Варвара.

– Пока нет.

– Ему понадобится твоя помощь. Возможно, он поймал убийцу. Но тот все отрицает.

«Как чаще всего и бывает», – подумал Тимофей.

К нему часто обращались за помощью. И какие только прозвища ему ни давали: «молчаливый следователь», «ангел-хранитель». Варвара иногда называла его «Израиль» – такой же мудрый, как эта приютившаяся посреди арабского мира страна, и такой же проницательный, как ее ветхозаветные подвижники.

«Молчаливый следователь». По большому счету, все именно так и было.

Еще не будучи полицейским он каким-то образом понял для себя, что истина чаще всего таится между слов. Это не имело ничего общего с кинесикой – полицейской методикой, когда подозреваемого оценивают с точки зрения мельчайших деталей в его поведении: мимики, движения рук или любой части тела – тех внешних проявлений, которые выдают лжеца на корню.

Конечно, все это тоже важно и бывает прекрасным дополнением к выводам, которые Тимофей делал для себя. Но главным для него было молчание. А точнее тишина, которая свидетельствовала бы о полной гармонии.

Абсолютной тишины не бывает – только в кельях христианских анахоретов. Но именно созерцание делало его самым необычным следователем и дознавателем – не только в Москве, но и во всей России, а может, и во всем мире.

К Тимофею приводили подозреваемых, когда не хватало доказательств их вины и нужно было понять, имеет смысл идти ва-банк на традиционном допросе, или это человек, на которого не следовало тратить время.

Ангел-хранитель, спасший отдел от многих ошибок и уберегший город от многих новых преступлений.

Как правило все происходит так.

Два человека сидят друг напротив друга: Тимофей и обвиняемый. А дальше – полчаса того, что можно было бы назвать мистикой. Хотя его коллеги предпочитали не называть происходящее никак. Просто сопереживали и ждали вердикта.

Все задержанные ждут вопросов и готовят к ним ответы.

Тимофей же не произносит на протяжении получаса ни слова. И своим абсолютным молчанием разрушает все условности и рамки, которые до этого момента существовали.

Это можно было бы назвать искусством допроса, а можно – даром. Не было почти никого, кто бы остался для него загадкой в течение этого получаса. Лишь несколько раз Тимофей говорил: «Не знаю». Но чаще выходил из кабинета и сообщал своим коллегам: «Да, это он».