Дары богини Хадор

«Пожалуй, это будет неплохим началом статьи», – сделала вывод Ирма и выписала цитату в блокнот, который специально вела для «Академического вестника», отнимающего в последний месяц много времени и сил. Ко всему предыдущий выпуск еженедельной студенческой газеты вышел позже обычно, что вызвало массу негодований, поэтому Ирма решила заранее подготовить рабочий материал, а заодно отстранить себя от гнетущих переживаний.

В дверь комнаты постучали:

– Войдите! – не отрываясь от записей, сказала Ирма.

Порог переступила Мелисса, ласково улыбнувшаяся Ирме. Когда невысокая, стройная женщина, облачённая в ночное платье, показалась в тёплом свете ламп, Ирма увидела, что в руках мачеха держит наполовину опустошённый бокал вина, а глаза её изрядно захмелели.

– Не возражаешь, если я присяду рядом с тобой? – спросила Мелисса, не скрывая своего стыда перед Ирмой.

– Конечно, – ответила девушка и смела с кровати добрую охапку бумаг, – Мелисса, я просила же тебя не слишком увлекаться спиртным, – Ирма взяла у мачехи недопитый бокал и поставила на стол.

– Твой отец в клочья разорвал картину, выставку которой я уже готовила на днях. За неё мы выручили бы немало денег, думаю.

– Ты же знаешь папу, дорогая. Вероятно, он не меньше нас расстроен исчезновением Фанимара, хоть дедушка и не всегда ладил с ним.

– Быть может, – согласилась Мелисса, – но он уже больше недели практически ничего не пишет, часами лежит на кровати и смотрит в потолок, – добавила она.

– Не тебе говорить, каким сложным и трудным может быть Миколас. Иногда я думаю, как мама вообще смогла прожить с ним те первые шесть лет.

– Твоя мама любила его, она и сейчас его любит, по-своему, конечно.

– Мама и любовь – диаметрально противоположные вещи, – усмехнулась Ирма, на мгновение отпустив мысли о Фанимаре.

– Зря ты так говоришь, Ирма. Все любят и все хотят быть любимыми, иных чёрствыми делает жизнь и только.

– Странно, а я думала, это мы делаем свою жизнь.

– Мне кажется, не многие из нас на это способны, – заключила Мелисса. Ирма никогда не видела мачеху столь удручённой, ибо хорошо знала её и по существу считала второй матерью, не имевшей своих родных детей, но приобретшей не менее близких в лице Тео и Ирмы.