На корабле полдень

Вдобавок совершенно некстати хотелось в туалет! И пить! И вообще…

И лишь осознание того, что ее блуждания во тьме опасного инопланетного океана – последняя надежда умирающего от смертельного отравления солдата, придавало ей куражу.

Наконец некстати сел мощный фонарь.

В баллонах осталось всего пятьдесят бар воздуха.

На ощупь закинув в сетку последнюю раковину с медузой-прыгуном, Афина начала степенное всплытие…

Вслед за этим триумфом индивидуальной воли пришел черед триумфа отечественной медицинской техники.

Ловко орудуя препараторскими скальпелями, Афина отделила газовые мешки медузы от студенистого тела.

Между прочим, поскольку медузы-прыгуны являлись, строго говоря, не моносуществами, а колониями из нескольких специализированных особей, подобная операция не была для них смертельной. Газовые мешки обещали восстановиться через неделю-две.

«Возьму их с собой на Землю», – решила Афина, которой была невыносима мысль о том, что она сознательно губит живое существо.

Афина поместила газовые мешки в приемник биоматериалов полевого многорежимного анализатора-дезинтегратора «Рязань-2». Набрала на панели управления слово «пилюгин» и нажала кнопку «пуск».

– Товарищ Афина! – Это был фельдшер Алексей Прохорович, лицо его, покрытое крупными каплями пота, имело самое отчаянное выражение. – Белошапко пришел в себя. У него галлюцинации… Он бредит… Агрессивный такой! На меня напал!

– Свяжите его и несите в медицинский бокс, – потребовала Афина.

– Согласен, – фельдшер сделал важное лицо и ускакал.

К счастью для Белошапко, российская медтехника XXVII века справлялась со сложнейшими задачами аналитической химии и фармакопеи на оценку «отлично».

Уже спустя три минуты Афина извлекла из недр «Рязани-2» пробирку с мутной белесой жидкостью, относительно которой дезинтегратор был твердо уверен: это взвесь чистого пилюгина в дистиллированной воде.

Теперь оставалось смешать имеемое с десятипроцентным раствором глюкозы и ввести получившуюся панацею несчастному Белошапко.

– Т-тварь! К-козел! Ты как меня назвал? Больным? Да ты сам больной! И больным по жизни был! Я еще в учебке заметил! – лютовал крепко привязанный к манипуляционному топчану Белошапко.

Рядом с ним стояли фельдшер и рядовой Борзун, вольнодумный тихоня.

– Товарищ Афина, он меня не узнает, – пожаловался Борзун.