Матросская Тишина

А живое общение – это самое верное в познании человека, его характера, его мышления, его судьбы. А поэтому я бы советовал вам проследить биографии тех подростков, которых вы в своей диссертации довели до порога суда и бросили. Не исключено, что ретроспективно, при общении с таким оступившимся подростком, вы узнаете то, чего не узнали о нем, когда он был на свободе. Теряя свободу, человек почти заболевает острой необходимостью исповедаться, раскрыть душу перед другим человеком, который может понять его боль. Вы меня поняли, чего не хватает в вашей диссертации для того, чтобы она задышала новизной постановки вопроса и методом его решения? В нее ворвется сама жизнь, с ее печалями и слезами, она зазвучит правдой.

Вот тогда-то ваша диссертация пойдет без задержки, ей будет открыт зеленый светофор для публикации. Советскому читателю не нужны академическая схоластика, круги голых абстракций и псевдонаучность. Вы поняли меня, чего я хочу от вас? – Профессор остановился и строго посмотрел на Яновского, словно желая убедиться – дошло ли до него то, во имя чего он отмерил с ним около пяти километров.

– Понял вас, Гордей Каллистратович, – глухо ответил Яновский.

– Вот вам телефон генерала Богучарова. Его зовут Иваном Николаевичем, – Профессор достал из кармана памятную записку, в которую он заглядывал, когда вышли из поселка академиков и спускались к пруду у дороги. Оторвал от нее лоскуток и подал его Яновскому: – Вот вам его телефон, записал специально для вас, там все есть: имя, отчество и фамилия.

Так и скажите, когда дозвонитесь, – от профессора Верхоянского. Генерал вас примет. А дальше вы сами сообразите, как себя вести.

Подходили к взгорку поселка. Справа, на солнечной поляне, стоял громадный, обхвата в два, старый дуб. В дождь под своей густой, непроглядной кроной он мог укрыть взвод солдат. Яновский даже остановился, любуясь могучим деревом.

– Узнали? – улыбаясь, спросил Гордей Каллистратович, взглядом окидывая дуб.

– Разве это тот самый?.. – нерешительно произнес Яновский.

– Да, тот самый, что висит у меня в гостиной. У него есть имя.

– Какое?

– Царевич Еруслан. Так однажды я окрестил его в шутку, когда гулял с Оксаной, ей было годика три. С тех пор он для моих домочадцев и для гостей – Еруслан. Привыкли. И всем нравится. И дуб не против. – Профессор, глядя на дуб, говорил так, словно царь-дерево слышало его слова и молчаливо с ним во всем соглашалось. Наш Еруслан стоит, пожалуй, не в одном дворце или на вилле в Японии.