Глаза богов закрыты

– Для чего ваша библиотека? Зачем вы собираете все эти книги?

– Я думал, ты понял это еще при нашей первой встрече. Библиотека нужно, чтобы сохранить знания для будущих поколений.

– Я понял это, но кто передаст им эти знания?

– Пока что я. Конечно, не думаю, что доживу до того момента, когда они кому-нибудь понадобятся.

– Значит и смысла в библиотеке нет?

– Получается, так.

– Но ведь тогда теряется весь смысл вашей жизни.

– Понимаешь, мне не важно будет ли достигнута цель. Я давно уже понял, что люди обречены.

Я немного помолчал. Мне нужно было набраться решимости перед тем, как сказать ему эти слова:

– Что, если… я помогу вам с достижением этой цели.

– Аарон, запомни мой совет раз и навсегда. Если что-то хочешь сказать – говори это прямо.

– Научите меня читать! – резко выдал я на одном дыхании и даже немного запыхался.

– Однозначно нет.

Я так сильно растерялся от его ответа, что и он, увидев мой разбитый вид, сам немного растерялся. Чтобы хоть как-то оправдаться передо мной и перед собой, он продолжил:

– О, мой мальчик, ты хоть понимаешь, что только за эти слова тебя могут уже прямо сейчас повесить?

– Я знаю это… и очень этого не хочу. Но больше смерти я боюсь стать таким же, как мой отец… как моя мать… как все в этом городе.

– И все же я не могу согласиться.

– Почему? – я почти взвыл.

– Ты еще слишком юн для таких серьезных решений. Я не вправе из-за собственного эгоизма подвергать тебя смертельной опасности.

– Это мой выбор и ничей больше! Я так решил! Потому что я так хочу!

– Слишком решительные и горячие слова, свойственные любому несформировавшемуся разуму. Ты еще не можешь самостоятельно принимать такие решения. Ты попросту не понимаешь всей угрозы, нависшей над тобою только потому, что сейчас ты стоишь на этом месте.

А мы до сих пор стоим в дверях его хибары. Спорим друг с другом: я на улице, а старик в своем доме. Почему Финеес не может понять, что я все уже давно обдумал и готов возложить на свои плечи всю ответственность этого поступка?

– Пожалуйста, – я готов был умолять, но вместо этого в груди росло напряжение. Приходилось сдерживать себя, чтобы не взбеситься из-за отказа.