Шелест ветра перемен

Вереница саней скользит по молоденькой траве, ещё влажной, но уже подсыхающей земле кривичей. Они всю зиму делали лодьи, и сейчас продолжают рубить, долбить и строгать дерево, чтобы по вешним полноводным рекам было на чём отправиться за товарами, а князьям за данью. Кривичи издавна славятся мастерством, многие на Руси плавают в сработанных ими лодьях.

Молва донесла, кто и зачем едет, поэтому навстречу дружинникам поспешили старейшины, за ними, любопытство, не тая, стекались и стар, и млад.

После взаимных приветствий воевода Черныш, увидев, что собрались все жители, обратился:

– Князь Володимер, что сидит на столе[30 - стол – престол] Киевском челом бьёт вам, люди добрые! Помощь ему нужна от печенегов поганых, что измучили люд. Скольких в полон увели, скольких крова лишили, сколько стад отобрали! Тяжкий труд славянских мужей и жён в степи рассеивается безвозвратно! Пленники утекают за море, обречённые на рабство вековечное! Скудеет земля, политая слезами и кровью! Надобно огородить, да не токмо землю руськую, а весь славянский мир…

Ждан в который раз слушал речь воеводы и каждый раз не мог остаться равнодушным, так как убедительно, настойчиво, искренне звучала речь Черныша и вызывала ответное желание помочь.

Но только подступала ещё и обида. За себя, но больше за отца, да за осиротелых родных.

А Черныш всё говорил, обращаясь к старейшинам, но, не упуская из вида молодых и здоровых мужчин. Он по опыту знал, что до их прибытия наверняка и здесь были разговоры и раздумья, как поступить.

Почти всегда находились желающие уйти с ними, но были и сомневающиеся, колеблющиеся, которые тоже могли пригодиться, вот их и надо было подтолкнуть, чтоб решились. И Черныш старался, он будто всю свою силу и тела и духа посылал вместе со словами жителям, а те внимали, проникаясь сочувствием и состраданием.

После речи Черныша собрание перешло в вече, решали, кому ехать на княжескую службу, а кому оставаться.

Ждан улучил минутку и с укором сказал воеводе:

– Ко всем с добром, пошто на меня и родителя напали люто?

– Оговор был на вас, о том догадались, да поздно. Виной те две лиходейки, опорочили вас, будто вы поносите князя Володимера, да мужей подстрекаете супротив него… Прости нас.

Вздохнул Ждан, печаль свербит в груди, слезу выдавливает, а исправить содеянного нельзя.

Добрила слушал воеводу и улыбался, нравилась ему речь Черныша.