Из жизни непродажных

Лана наконец учуяла запах гари, кинулась к плите, выключила огонь, помешала… глянула на часы – и сердито проворчала, доставая кукурузные хлопья и молоко:

– Олег, это всё из-за тебя. Мальчишки должны сказать тебе спасибо…

Каша по утрам, особенно овсяная, была пунктиком Ланы. Она считала, что ничего полезнее овсяной каши не может быть. Сыновья, честно говоря, с этим не были согласны. Особенно младший, пятилетний Тимка.

Лана отправилась будить детей, на ходу по привычке бормоча себе под нос:

– Ну как можно так расстраивать человека перед работой!.

Перед комнатой мальчиков она остановилась, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула и, вроде бы обретя душевное равновесие, осторожно открыла дверь.

Не раздвигая плотных клетчатых штор, которые так надёжно охраняли уют от ноябрьского хмурого утра, Лана включила настольную лампу. С верхнего яруса кровати послышались возня и басовитое ворчание, из подушки нижнего вынырнула белобрысая взлохмаченная голова, огляделась бессмысленными синими глазами и опять нырнула в подушку.

– Вставайте-вставайте, сони! – бодрым голосом сказала Лана.

Голова Тимки снова вынырнула из подушки.

– Мам! Я в сад не пойду! – тревожным шёпотом ответил он.

– Это почему же? – Лана села на его кровать, выгребла Тимку из-под одеяла, прижала к себе, тёплого, душистого и уютного.

– А чего эта Беляева на меня смотрит! – проворчал Тимка, удобнее устраиваясь на коленях у матери. – Она так смотрит, что я чаем попёрхиваюсь…

– Это кто там с утра канючит? – раздался сверху презрительный ломкий басок, и еще одна белая голова, только побольше, нависла над ними.

Тимка беспомощно покосился на Лану:

– Чего он, мам?

– Водичкой холодной обольёмся, говорю! Давай заползай! – Платон сел на кровать к брату и подставил спину.

– Ма! Не хочу-у, – заныл Тимка, но Платон (в обиходе Тошка, Платоша и так далее, в соответствии с моментом) уже подхватил его под попку и взгромоздил к себе на закорки. – O! Sorry! Hi, ma!

– Доброе утро, – ответила Лана и потрепала его жёсткие волосы. – Сходил бы ты с братом постричься.

– Угу, – кивнул Платоша и через плечо глянул на братишку, с самого утра недовольного жизнью. – Всё, начинай дрожать.